Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 74)
– А как же я-то, например, Роман Борисович? – возразил я ему.
Что я монархист, я от него не скрывал, с самого начала.
Он промолчал. Судя по лицу, он считал, что ничего подобного не должно и не может быть.
Тут много неожиданностей ему предстояло. Он в тот момент получал от русских из Америки (где благосостояние их далеко превосходило таковое эмиграции в разоренной Европе) кое-какие продукты и вещи на предмет помощи нашей второй волне (которая в том, понятно, остро нуждалась). Пользуясь тем, что я встречал многих из наших, и они мне доверяли, я стал к нему приводить людей, одного за другим, мужчин и женщин, из очень разной среды, разного возраста и из разных мест в России. Он мог убедиться воочию, что все они настроены резко антисоветски и антикоммунистически, а о социализме, ни в какой форме, и слышать не желают.
Мне даже хотелось отыскать кого-нибудь идейно ему созвучного; да вот – не удавалось! Такие все же и были, как я впоследствии убедился, но представляли собою, подлинно, rarae aves[382]. Через некоторое время Гуль предложил познакомить меня с Мельгуновым, на что я с радостью согласился.
Про журнал Мельгунова я знал уже давно; один номер попал мне в руки еще в лагере на улице Леру. Назвать этот журнал по имени – затруднительно, и вот почему: советский посол во Франции Богомолов после каждого выпуска просил его закрыть. Французы и закрывали. Но из-под руки они дали Мельгунову понять, что он может издавать, снова и снова, другой журнал, лишь бы под новым заглавием. В результате, выходили в свет «Свободный Голос», «Свободное Слово», «Независимое Слово» и т. д. Вскоре, как факт с четвертого номера, стали появляться там и мои статьи.
На сетования Богомолова, французский министр внутренних дел (не помню уж сейчас, кто им тогда был), сказал будто бы ему однажды: «Такой маленький по размеру журнал, с незначительным тиражом! Да почему же вы так уж его боитесь?». Верна поговорка: «Мал золотник, да дорог!»…
Многие, вероятно, смутно себе представляют ситуацию, сложившуюся в тогдашнем Париже (да и по всей Франции). Повсюду виднелись портреты Сталина; советская миссия беспрепятственно хватала нашего брата, новых эмигрантов, где только находила. А в этом ценнейшими помощниками им служили советские патриоты из старой эмиграции, получавшие за то сдельную плату с головы; говорили, что по 5 тыс. франков. Цели-то у Советов и их заграничных приспешников были одинаковые: заткнуть нам рот, заглушить наш голос, помешать нам рассказывать миру правду о творящемся в СССР.
С точки зрения закона, в глазах Запада, мы никаких прав не имели, ни на чье покровительство рассчитывать не могли: согласно ялтинскому договору, все, жившие в Советском Союзе вплоть до заключения сделки между Гитлером и Сталиным и последовавшего передвижения большевиков на запад, подлежали выдаче.
Никакой антикоммунистической русской печати во Франции не существовало. Зато выходили поддерживаемые большевиками просоветские «Русские Новости», «Советский Гражданин» и даже юмористическая газета «Честный Слон».
Русские антикоммунисты фактически ушли в подполье и на поверхности не появлялись. Действовали и шумели лишь предатели Белого движения, сделавшиеся, – искренне или притворно, – поклонниками Сталина и служителями его режима.
Впрочем, и французским антикоммунистам в те годы приходилось несладко: им приклеивали ярлык коллаборантов, – а уж тогда… Молодой писатель Робер Бразильяк[383] был расстрелян; другой писатель, Дрие ла Рошелль[384], покончил с собою; выдающийся идеолог монархизма Шарль Моррас[385] сидел в тюрьме… Список можно бы далеко продолжить; да не к чему.
Коснусь вскользь последующей судьбы Р. Б. Гуля. Через год или два он уехал в США. Там он издавал позже, в период с 1948 по 1951 год, журнал «Народная Воля», замышленный с целью привлечь нашу новую эмиграцию во стан социалистов. Из этого ничего не вышло, несмотря на участие в нем всех лучших сил русских социалистов и на стоявшие за данным печатным органом большие средства: предприятие лопнуло на 18-м номере. Немудрено: как я упоминал выше, социалистические идеи были во второй волне решительно непопулярны.
Гуль вложил в это дело много труда; даже вел устную пропаганду в лагерях Ди-Пи в Германии. Как анекдот, приведу одно письмо оттуда, с отзывом о нем: «Лучше бы такие к нам вовсе не приезжали!»
В дальнейшем, он стал сперва сотрудником, а там и редактором нью-йоркского «Нового Журнала». И здесь он как раз оказался right man at the right place[386]! Редкое явление: он чем дальше, то больше правел, все более скептически относился к социализму, все более проникался христианским и патриотическим мышлением. С большим сочувствием отнесся он и к идеям Солженицына. Как редактор, он проявил себя вполне квалифицированным литератором, и журнал при нем переживал определенный подъем. Его смерть явилась потерей и для эмигрантской печати в целом, и, специально, для «Нового Журнала», качество которого с тех пор значительно понизилось.
С. Пушкарев, «Воспоминания историка» (Москва, 1999)
Книжка производит тусклое впечатление. Быть может, автор[387] в своей области был и компетентным специалистом (хотя, бесспорно, не принадлежал к числу больших историков). Но его политический горизонт всегда оставался узко ограниченным. В молодости увлекался социализмом; несколько раз даже сидел в тюрьме. Но его быстро выпускали, убедившись, очевидно, что опасности для правительства он собою не представлял.
Увидя подлинную революцию, он, понятно, от нее отшатнулся. Да и что он, молодой дворянин и помещик, имел с нею общего? Делает безусловно ему честь, что он вступил в Белое движение, сражался, получил тяжелое ранение. Однако неприятно читать, что ему особенно нравилась якобы распеваемая в белом стане песня со словами:
Стоило бы жалеть! Особенно как подумаешь о предстоявшем тогда России страшном будущем.
Антимонархические взгляды Пушкарев сохранил и дальше. С торжеством приводит он свой случайный спор с главою младороссов Казем-Беком[388], в котором был, впрочем, вовсе не прав. Ему удалось углубить образование и занять положение в Чехословакии, в рамках акции по помощи русской интеллигенции, а затем, – хотя и не без труда, – бежать на Запад и закончить жизнь в США.
Отметим особо одно нелепое место в данных воспоминаниях. Рассказывая о быте русских студентов в Гейдельбергском университете перед Первой мировой войной, он сообщает: «Иногда на собраниях или пирушках пели песню эмигрантского студенчества, дошедшую до нас, по-видимому из середины XIX века: "Из страны, страны далекой"».
Причем в его версии она оканчивается так:
Стыдно было русскому историку и, казалось бы, интеллигентному человеку, не знать, что это, на самом деле, стихотворение Языкова[389], и что в подлиннике последний куплет звучит так:
Большой русский поэт, – и отнюдь не революционер! – Языков был бы, без сомнения, возмущен бездарной переделкой своего создания, если бы услышал эту пошлую, безвкусную чушь.
В ней никакие «кумиры» не упоминались».
Чего и быть не могло
Книжке Сергея Рафальского «Что было и чего не было» (Лондон, 1984) можно бы дать подзаголовок: «Плач февралиста по не сбывшейся керенской России». Автор ее бы весьма способный журналист, верный и долголетний сотрудник «Русской Мысли» и «Нового Русского Слова», – и один из самых способных, какими те располагали, особенно в период последних лет его жизни. Но даже и умный, многообразно талантливый человек, наделенный от природы острым пером, неизбежно становится нелогичным и неубедительным литератором, когда захочет защищать неправильные позиции; тут ни сарказмы, ни лирические отступления не помогают.