Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 71)
Комментарии к данным запискам, в частности «Биографический справочник» в конце их, составлены крайне небрежно и неряшливо.
Казалось бы, нужны тогда разъяснения обо всех упоминаемых лицах; но этого и в помине нет. А по какому принципу отобраны заслуживающие включения? Ломаешь себе голову…
Если по значению в истории, – почему опущены министр Кассо[364], генерал Хабалов[365], Шульгин, Краснов и многие другие? Правда, о них Савич говорит вскользь. Но если дело в этом, почему исключены люди как Демченко, Фенин[366], Бернацкий[367], которые в тексте воспоминаний занимают целые страницы?
С теми, кто в список попал, тоже наблюдаются странности. Вот один из образцов: «Марков (2-й) Николай Евгеньевич[368] (1866 – конец 20-х годов XX века)… 22 апреля 1945 умер в Висбадене». 1945-й год, это, вроде бы, не «конец 20-х»?
Или «Вырубова Анна Александровна[369]… в 1920 бежала в Финляндию…» Тогда как в другом месте сказано, будто ее выслали за границу.
Тогда как о других неизменно упоминается «был в эмиграции», о депутате Государственной Думы С. Т. Варун-Секрете[370] мы читаем только «(1868-?)». Он, между тем, жил в Париже, участвовал в политической жизни, был близок к видному конституционному монархисту Е. А. Ефимовскому. Я лично его встречал на собраниях; затруднюсь сказать, то ли в конце 40-х, то ли в начале 50-х годов. Вероятно, совсем бы не трудно уточнить.
Е. Сайн-Витгенштейн, «Дневник» (Париж, 1986)
Написанные прекрасным русским языком и с явным литературным талантом, хотя абсолютно непритязательные и сугубо интимные записки светлейшей княжны Сайн-Витгенштейн охватывают напряженную эпоху (1914–1919) и тем более интересны, что их составительница смотрит на вещи здравым взглядом, несмотря на неизбежные у нее, в качестве современницы событий, сомнения и колебания, свойственные тогдашнему культурному обществу. Например, будучи последовательной монархисткой, она тем не менее питала какой-то срок иллюзии о честности и благих намерениях Керенского. (Кстати, отметим, что вот уже в те годы она многократно употребляет слово монархизм, которые некоторые считают теперь уродливым и недавним новообразованием).
С другой стороны, для нас сейчас даже странны ее преданность и верность интересам союзников и искреннее сокрушение, что Россия, выходя из войны, обманывает их доверие. Удивляет и ее горячая враждебность к немцам и австрийцам, самые рожи которых ей нестерпимо видеть на русской земле. Сама же она, и вся ее семья, несмотря на германское происхождение (их предок поступил на русскую службу в 1762 году), целиком ощущают себя русскими патриотами, и иного подхода к вещам себе даже и не представляют. К концу «Дневника», Екатерина Николаевна начинает, однако, разгадывать подлинный лик держав Согласия, которые ничем не намерены помочь России, хотя и не прочь бы ее между собой поделить и по мере возможности ограбить.
Большую часть обхватываемого в книге периода семья Сайн-Витгенштейнов (родители, три дочери и их два брата) провела в своем поместье Бронницы близ Могилева Подольского или в самом этом городе; оттуда, в конце концов, через Днестр, они перебрались не без значительных трудностей в Румынию. Наблюдая украинских сепаратистов, юная княжна приходит к справедливым, но печальным о них заключениям:
«Еще до войны… знаменитый "украинский вопрос"… не мог не интересовать нас. Выдуманное австрийской дипломатией движение, которое тогда называлось "мазепинством" и которое имело много приверженцев в Галиции, тогда не возбуждало особенного беспокойства в России… Так думали только австрийские агенты».
В другом месте, одобряя статьи В. Шульгина в «Киевлянине», она комментирует: «Живя в столице Украины, он не боялся выводить на чистую воду проделки Грушевского[371] и др.».
С первых лет революции, 18-летняя девушка превосходно поняла ее сущность: «Россия соскочила с рельс 27 февраля и остановится только тогда, когда упадет до самого низа откоса».
И, обращаясь ко Временному правительству, она добавляет: «Из сброда предателей и дезертиров вы не сделаете опять былую, великую духом русскую армию, которая славилась в течение столетий; вы не вытравите из нее пропаганду большевиков… Вы не сделаете из крестьянина, ставшего бессовестным работником, прежнего честного работника. И тут большевики успели сделать свое дело: сказать крестьянам: "Бери, что не твое, грабь награбленное, ты единственный человек, который имеет право жить, бери добро других, оно будет твое, а их самих вешай и жги… Может ли рабочий, привыкший теперь быть правителем России, привыкший проводить время только на митингах и в вооруженных манифестациях и получать за это интересное времяпровождение большие суммы русских и немецких денег, может ли этот развращенный рабочий стать идейным и хорошим человеком?.. Теперь если что-нибудь спасет Россию, это будет та контрреволюция, та реакция, против которой вы предостерегаете граждан, не замечая, что вы предостерегаете их против вас самих».
Событие в целом рисуется автору «Дневника» так: «То, что сейчас происходит – ужасно… Но зачем искать кого-то одного виноватого? Надо храбро признаться, что виноваты все вместе или никто. Конечно, большевики бесспорно виноваты в том, что, будучи подкупленными, развращали своей пропагандой армию и крестьян; виноваты и солдаты, что, спасая собственную шкуру, бежали со своих позиций и убивали офицеров, которые старались остановить это бегство; виноваты и рабочие, которые ничего не делали для обороны страны, поглощали ее денежные средства; виноваты и крестьяне, не желающие давать хлеб городам и армии; виноваты и железнодорожники, и торговцы, и промышленники. Виноваты и разные политические организации, и политические партии».
Порою она возвышается до уровня пророчества: «То, чем Россия гордилась веками, в один день было разрушено варварскими руками озверевших солдат. Зачем теперь культура, памятники старины? Зачем собор, где короновались все русские цари? Россия гибнет. Ее топят в грязи и крови ее же сыновья. Какое чудо воскресит дух народа? Какое чудо заставит его опомниться и спасти то, что он же и погубил? Нет, это сделает не чудо, потому что русский народ не достоин его, а это сделает великая нужда и горе… Только слезами горючими да морем крови смоется тот позор, которым покрыла себя Россия! Я, которая верила, что русский народ получит награду за свое долголетнее страдание, теперь начинаю думать: достоин ли этой награды тот народ… для которого нет ни Бога, ни чего-либо святого? Может быть, он когда-нибудь и получит эту награду, но раньше он тяжело искупит свои преступления».
Магия повествования принуждает нас, с первых страниц до последних, с живыми любопытством и сочувствием следить за приключениями, размышлениями и переживаниями автора, ее отца с матерью, ее сестер и братьев. Их всех ждала за рубежом, – где они оказались в числе первых ласточек русской эмиграции, различная судьба, кратко изложенная в эпилоге. Катя, с которой мы ближе всего знакомимся через ее рассказ, дожила до преклонных лет и умерла в 1983 году в Вене как графиня Разумовская, мать многочисленных детей и бабушка, окруженная внуками и внучками.
Они и мы
Книжка Родиона Акульшина[372] «Проклятая должность» издана в Москве в 1927 году, когда еще существовала некоторая свобода печати. Только этим можно объяснить правду о страданиях деревни, которую он в ней протаскивает (а худшие страдания ожидали народ еще впереди, с коллективизацией!).
Например: «Везде и всюду, – в деревнях и в поселках, в глухих городах и столицах, – рабочие и крестьяне, главным образом крестьяне, учителя, доктора, милиционеры, провинциальные партийцы, в поездах и на пароходах, за отдыхом и на съездах, все и всегда помнят о том, что есть в нашей республике они и мы. Они – это власть, которая только берет налоги и мало платит жалования, мы – это скверно живущие, вечно жалующиеся».
Или вот: «В школе ищут главным образом не света, а облегчения, освобождения от «проклятой крестьянской должности». На мои вопросы, почему не учили детей раньше, крестьяне отвечают: «Прежде жить было полегче, без учения было возможно». Не удивительно, что Акульшин, как известно, эмигрировал с нашей второй волной, сотрудничал долгие годы в зарубежной печати под именем Родиона Березова, и умер, не вернувшись на родину.
С ним, между прочим, связан инцидент, когда американцы, узнав, по его неосторожности, что он – бывший подсоветский, хотели его выслать из США: некоторое предварение позорного дела Самарина, разыгравшегося в наши дни. В ту пору старая эмиграция еще не была столь обескуражена и деморализована как теперь, и она Акульшина отстояла. Отсюда пошло глумливое название березовская болезнь, применявшееся к новым эмигрантам, принужденным скрывать свое прошлое. Ирония ужасно мало уместная: будущее показало, что откровенность с Западом с нашей стороны была, да и осталась, увы, посейчас неуместна.
Н. Краснов, «Незабываемое» (Москва, 2002)