Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 67)
Совсем плоха памфлетная статья Ходасевича о Есенине. Тут столкнулись полярные противоположности: сухой, комнатный интеллигент с небольшим дарованием и солидной эрудицией, и дитя народа, наделенное от Бога силами необъятными – Сальери и Моцарт!
Гумилеву, человеку своего круга, Ходасевич еще мог простить превосходство; деревенскому пареньку с обличием отрока вербного – ни за что!
Дело осложняется особой какой-то, напряженной враждебностью Ходасевича к идее праведной мужицкой Руси, к любой, хотя бы и умеренной, форме идеализации народа и к нарождавшейся крестьянской литературе. Ярко пробивается его озлобленность в рассуждениях по поводу очень дельного и умного письма к нему поэта А. Ширяевца[341] (вовсе несправедливо забытого, ибо высоко талантливого). Между тем, данная струя, в стихах и в прозе, продолжала шириться, и вот сейчас приносит в СССР богатые всходы…
Биография Есенина грубо перепутана. В Петербург он приехал не в 1913, а в 1915 году; не прямо из деревни, а из Москвы, где жил с 1912-го года, работал корректором и учился в Народном университете. Нежелание Ходасевича признавать Есенина христианином – плод уже упомянутых его предрассудков: традиционная вера масс утонченному эстету чужда и неприемлема; ему годятся лишь искания Религиозно-философского общества. Достаточно глубокие духовные переживания крестьянского поэта протекали в иной среде.
От Ходасевича родилась гнусная сплетня, повторенная недавно в печати З. Шаховской со ссылкой на Бунина. В ней все нереально. Он, будто бы, встретил Есенина на именинах у А. Н. Толстого в Москве, весной 1918 года. Но жена Толстого – Н. Крандиевская, категорически утверждает, что Есенин их посетил один раз, весной 1917 года, вместе с Клюевым (и совсем не в той обстановке!), а потом они его на пять лет потеряли из виду. Если все же Есенин (не там и не тогда!) сказал некоей поэтессе К. (Крандиевской?), что они могут посмотреть на расстрел при помощи Блюмкина, так ведь такая фраза только и могла звучать издевательской насмешкой по адресу присутствовавшего тут же Блюмкина[342]. А с Блюмкиным, видимо, тогда знакомы были почти все в литературном мире, включая, например, Мандельштама.
Неверен фактически и упрек Есенину, будто он нигде не употреблял слова Россия, а только Русь или Рассея. Употреблял, например:
Да и Русь он воспринимал, безусловно, как шестую часть земли – и не иначе!
Черные ангелы
Под таким заглавием опубликованы теперь в России, – в 2006 году, в Москве, – «Петербургские зимы» Георгия Иванова, нам-то всем в эмиграции давным-давно знакомые.
Правда, они дополнены менее известными очерками, под названием «Китайские тени» и «Из воспоминаний», «По Европе на автомобиле», «Закат под Петербургом».
Ценность этого переиздания состоит в том, что в нем раскрыты имена, которые прежде оставались секретом (каковой мы лишь иногда могли разгадать), вроде «поэт К.», «писатель В.» и т. п., сопровождаемые иногда от редакции краткими биографическими заметками (жаль, что не всегда). Очерки Иванова служили долго темой ожесточенной полемики. Его упрекали во всякого рода неточностях, в особенности хронологических.
Но эти последние важны для специалистов, а для обычного читателя имеет значение другое: живое и яркое воспроизведение атмосферы Серебряного века и портреты действовавших в нем лиц.
Можно еще прибавить, что критика «Петербургских зим» была часто и пристрастной. Ахматова, например, хотела, чтобы личность и биография Гумилева сохранялись для потомства только в ее интерпретации. А она, по свойствам своего характера, изображала только то, что ей желалось видеть; а воспринимала и факты, и оценки весьма субъективно. Что ей сильно вредило и в ее, например, пушкинистических работах.
Во всяком случае, Иванову рассказать есть о чем, а его свидетельство сохраняет память о фигурах разного веса, с которыми он был с одними близко, с другими отдаленно знаком.
Перед нами проходят с его страниц тени Гумилева, Мандельштама, Клюева, графа Комаровского[343] и многих, многих других.
«На берегах Невы»
О русском Серебряном веке написано много книг, и значительная часть из них на высоком литературном уровне. Тем не менее, воспоминания Ирины Одоевцевой, безо всякого сомнения – одна из лучших.
Это большой том, почти в 500 страниц. Но вряд ли не каждый читатель испытает сожаление, дойдя до конца; а, впрочем, он почти наверное вернется к началу и перечитает ее еще раз.
Автор рассказывает нам о встречах с целым рядом замечательных поэтов и писателей своей эпохи – с Блоком, Сологубом, Белым, Мандельштамом… и рассказывает ярко, живо, интересно. Тем не менее, порой наплывает желание, чтобы она не говорила ни о ком, кроме Гумилева: чтобы это была целиком книга только о Гумилеве. Так важно и значительно то, что она о нем может сказать; она, бывшая несколько лет его любимой ученицей, одним из духовно близких к нему людей.
Диву даешься, однако: Одоевцева была ученицей Гумилева – а вздыхала о Блоке! Тогда как ведь Гумилев и как поэт больше Блока, а уж как человек – неизмеримо выше. Да и не выиграла бы она от перемены. Гумилев ее добросовестно и искусно научил самому лучшему. Ее собственные стихи часто и талантливы, и даже оригинальны, – но отпечаток Гумилева лежит на них всегда, и особенно – на самых сильных.
А Блок… что же Блок. Из записок Одоевцевой можно понять, что Блоку-то она как раз была далеко не безынтересна. Может быть просто потому, что она была хороша и обаятельна (а у нас на этот счет не остается сомнений, когда мы глядим на ее портрет, приложенный к книге), а может быть отчасти и потому, что, в силу естественной человеческой слабости, ему бы доставило известное удовольствие переманить от Гумилева его самую способную ученицу. Только молодая поэтесса сама не пошла ему навстречу, из сложного комплекса робости, сомнений в себе и Бог знает каких еще чувств (возможно, больше всего из самого благородного: лояльности к своему великому учителю).
Портрет же Гумилева, набросанный не издали, а человеком, стоявшим рядом и умевшим понимать многое, если не все, в его душе (потому что все же Одоевцева была ведь еще совсем молода), тем более драгоценен, что в нем нет никакой идеализации, пожалуй, даже слишком подчеркнуто то, что могло бы показаться смешным, мелким, а то и отрицательным, – и, тем не менее, каким привлекательным, мужественным и благородным встает перед нами здесь создатель акмеизма, паладин музы дальних странствий!
Что до мелочей, может быть кого и оттолкнет, а нам так кажутся чрезвычайно милыми его слабости вроде того, что он любил читать «Мир приключений», но, на случай непредвиденного посещения со стороны всяких литературных снобов, обычно держал у себя на столе раскрытой «Критику чистого разума»!
У действительно больших людей часто сохраняются на всю жизнь некоторые детские черты характера, и Гумилеву, не только поэту, но в то же время и воину, и герою, они очень хорошо пристали. О его спокойном, чуждом рисовки мужестве Одоевцева нам говорит, касаясь его участия в заговоре Таганцева, подтверждая, что он играл там важную роль; впрочем, она знала, до конца, лишь немногое: Гумилев вполне доверял своей юной ученице, но, по понятным причинам, не посвящал ее в свои опасные секреты; так случилось, что кое-что ей все же было известно.
Иногда Одоевцева уж слишком скромно и сдержанно говорит о Гумилеве. Был ли он образованным человеком? Боже мой, да, конечно, же да! Блестяще образованным человеком, даже на фоне того незаурядного времени. Кто следил за публикацией его сочинений Глебом Струве, мог заметить маленький эпизод: издатель позволил себе усомниться в познаниях Гумилева в области византийской истории – и получил от одного из специалистов мирового масштаба по византологии письмо, подтверждавшее, что «Отравленная туника» Гумилева построена на весьма солидном изучении не только греческих, но и арабских материалов.
Придирки же ученых педантов к тому, что Гумилев по-французски писал иногда с ошибками – все это куда как пустое дело! Он и по-русски делал фантастические ошибки в орфографии, над которыми сам посмеивался. Это – странность выдающегося человека, ничего не имеющая общего с недостатком культуры (хотя может быть и любопытная с психологической точки зрения). И еще глупее насмешки, что он в одном переводе с французского будто бы перепутал: старушка ворчит на котенка, а он написал, что читает Минею. Да не спутал же, конечно: просто позволил себе вольный, допустим и не совсем удачный перевод – обычная ведь вещь!
Не без горечи читаешь места, где Одоевцева зачем-то повторяет вздорные обвинения Гумилева в скупости и эгоизме. Уж ей-то бы должно быть виднее… Ведь чуть ли не на каждой странице ее книги Гумилев то ей самой, то другим, делает ценные подарки.
Предлагал подарить шкуру леопарда – которая в любое время стоит больших денег! – а на ее отказ подарил картину Судейкина… Подарил мешок селедок (в голодные годы!)… Угощал из своего скудного пайка… По случаю годовщины, решил от себя устроить панихиду по Лермонтову, и так щедро расплатился со священником, одарил хор, подал нищим, что они все были удивлены и тронуты… Много бы еще примеров можно привести: но к чему? Ясно: так скупцы и эгоисты никогда не делают; неспособны делать.