Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 65)
И вот второй: «Ha Монпарнассе он старался разыгрывать роль старшего товарища, ухаживать за молодыми (и средних лет!) поэтессами, которые каждое его слово готовы были принять за чистую монету и уже мысленно скакать с ним в Венецию, в силу давней традиции безответственно упоминаемую им для того, чтобы возбуждать к себе больше интереса. Благо Венеция в те годы из-за трудности путешествий и всяких виз была "за семью морями", а зато совсем по близости была русская забегаловка, и туда за полночь он любил повести очередную Джульетту и опрокинуть в ее компании рюмку-другую водки с горячим пирожком».
Нет сомнения, что Бахрах тут ближе к сути дела, чем почтеннейшая Зинаида Алексеевна, часто поддающаяся фантазерству в своих экскурсиях в область далекого прошлого. Вообще же он о Бунине, на вилле у которого, на Лазурном побережье, укрывался несколько лет в тяжелый для себя период германской оккупации, избегает говорить худо (не то, что обо всех остальных!). Хотя и довольно противно читать вышедшее из-под его пера описание смерти Бунина, тяжело страдавшего в силу своего атеизма. Бахрах едко подшучивает, что тот-де не верил в собственную смерть, хотя и допускал смерть для других… Такие упражнения в остроумии, по такому случаю, лучше было бы опустить.
Беседы учителя Бунина с гораздо младшим учеником Бахрахом, порою удивляют. Первый второму многократно повторяет, что, мол, существовали некогда, тому уже неизвестные, прочно и окончательно забытые писатели, как Боборыкин[328], Потапенко[329], Златовратский[330] и даже Терпигорев[331]! Между тем, имена сии, да и творчество данных лиц, всякому настоящему русскому интеллигенту хорошо ведь известны; да они (кроме, кажется, Потапенко) и в СССР благополучно переиздаются.
У Бунина было, видим мы, больше литературного вкуса из двоих; о чем можно заключить по его любви к А. К. Толстому и Жуковскому (раздражавшей и поражавшей Бахраха). Хотя нелюбовь к Стендалю и Бальзаку, наряду с преклонением перед Прустом[332], свидетельствует, что во французской литературе Иван Алексеевич разбирался значительно слабее. Тогда как, в сфере мировой литературы, несколько пренебрежительные оценки Данте и Сервантеса уж и совсем не делают ему чести! Отрицание Буниным Блока не вовсе лишено оснований; а ненависть к Достоевскому можно рассматривать как причуду. Хотя одновременный культ Толстого наводит на мысль, что правильно считал Мережковский, будто любить равно обоих этих писателей нельзя; можно только – того или другого.
Коснувшись Мережковского, остановимся на полупрезрительной характеристике, даваемой ему Бахрахом (якобы им в молодости увлекавшимся), в сборнике заметок о его встречах с писателями и литераторами, по памяти (которая автору часто изменяет) и по записям (видимо, не слишком точным), Бахрах высмеивает Мережковского, цитировавшего воспоминания А. Смирновой-Россет о Пушкине, будто бы подложные. Но подложность эта утверждается всячески советскими исследователями, по причинам политического порядка: в них содержатся неудобные им правые высказывания великого поэта. Тогда как приводимый Бахрахом в качестве убийственного довод их поддельности, на деле отнюдь не убедителен: там упомянуты слова Пушкина, относящиеся якобы к «Трем мушкетерам» Дюма, опубликованным уже после его гибели. Однако, мы знаем, что в безусловно подлинных мемуарах попадаются постоянно во много раз худшие еще анахронизмы. Тут же недоразумение весьма легко объяснимое: Пушкин рассуждал, вероятно, о других сочинениях Дюма; Смирнова же, восстанавливая свою с ним беседу годы спустя, подумала, простительным образом, в первую очередь о самом знаменитом произведении французского романиста.
Если Бахрах комичен, когда претендует на эрудицию, – он еще забавнее, когда хвалится невежеством! Случилось ему обедать у Зайцева со стариком Василием Ивановичем Немировичем-Данченко: и ни он, ни Зайцев не в состоянии оказались вспомнить и назвать ни одной его вещи! Допустим, Бахрах еще молодым уехал из России; да и так он, похоже, ничего раньше изданного, чем Мережковский, не читал. Но совсем уже не молодой и тогда Зайцев!.. Поистине, странно. Немирович – не классик, но писатель в свое время чрезвычайно известный, бесспорно от природы и стихийно талантливый; и уж, во всяком случае, куда более щедро одаренный, чем и Зайцев и Бахрах, даже вместе взятые! Почему они над тем посмеивались – Бог весть! Особенно, принимая во внимание, что Немирович-Данченко (согласно записям Бахраха) ничего глупого не говорил (и наоборот, кажется видел своих собеседников насквозь). А они-то мнили себя, должно быть, один Толстым, другой – Достоевским! Побольше бы скромности, господа!
Отвратительны замечания Бахраха о Цветаевой, которая, по его мнению, скулила (!) о своих неприятностях. Неприятности-то были серьезные, приведшие к ее гибели, на горе русской поэзии. А жаловалась она, мы знаем от иных современников, сдержанно и изредка. Ваши слова ее память не позорят, Александр Васильевич; вот не позорят ли вас? Да большой талант, как у нее, для зубоскальства и неуязвим; ваш, малый, не пострадает ли от таких недостойных словес?
В остальном, воспоминания Бахраха принадлежат к разряду малой истории, скорее – анекдота. О больших писателях он сообщает мелочи; о маленьких – тоже мелочи, еще менее интересные.
Встречал он и Маяковского с Лилей Брик, и Пастернака, и Вертинского, и Алданова, и Набокова… но ничего всерьез важного мы от него про них не узнаем. Книжка его читается, впрочем, без скуки; несмотря на нередкие нелады ее составителя с русской грамматикой.
А. Бахрах, «Бунин в халате. По памяти, по записям» (Москва, 2006)
Бахрах, сам по себе второстепенный литератор, которого Бунин приютил у себя на вилле «Жаннетт» под Грассом рассказывает о своей жизни там, которую делил со странным сборищем: кроме жены, писательница Галина Кузнецова[333], ее подруга, сестра известного философа Степуна, Марга, и Л. Зуров, первоначально протеже Бунина, в дальнейшем ему опротивевший и ставший невыносимым.
Интересны высказывания Бунина по вопросам литературы, политики и отношений с людьми, которые этот его временный «домочадец» собрал и нам тут передает. Мы узнаем о культе Льва Толстого, неизменно поддерживавшимся Иваном Алексеевичем, о его преклонении перед Гете, об его высокой оценке Пруста, Флобера и Франса, а также об его дружбе с Андре Жидом.
Более нам созвучна его любовь к Пушкину, Лермонтову, Жуковскому и А. К. Толстому.
Вообще слава Бунина основана на прозе, что вызывало у него разочарование, может быть и справедливое: он сам видел себя в первую очередь поэтом. И действительно, его стихи заслуживают большего внимания, чем то, которое им обычно уделяется. Отметим превосходную статью о бунинской поэзии Тамары Жирмунской в «Континенте», 132, нарушающую общепринятую недооценку.
Остановимся на эпизоде, которому Бахрах дает явно ложное освящение. После Второй мировой войны парижский Союз писателей исключил членов, взявших советские паспорта.
Трудно возражать против справедливости и необходимости подобной меры! К которой и призывали люди, как Мельгунов и Гуль, и на которую согласился председатель союза Зайцев. Демонстративный протест удалившихся с собрания после этого решения Веры Буниной и Л. Зурова, считавшегося секретарем писателя, нанес репутации Бунина серьезный удар и причинил ему впоследствии много неприятностей. Впрочем, просоветскую позицию занимали тогда многие литераторы, позже предпочитавшие про это забыть, как критик Адамович.
Оставим, однако первую часть книги и перейдем ко второй, содержащей краткие характеристики ряда писателей и художников, с которыми Бахраху случалось встречаться.
Кидаются в глаза многочисленные недоговоренности, может быть отчасти происшедшие из факта, что, хотя автор писал обычно о покойниках, но вскоре после их смерти, когда не о всем было говорить удобно. Отсюда иногда интригующие инициалы вместо полных имен и фамилий.
Более существенны такие вот вещи: неупоминание о Бердяеве, что тот под конец жизни сделался агрессивным советским патриотом, к ужасу своих друзей, как, например, Зайцев.
А об Адамовиче – полное умолчание об его, пользуясь современным языком, «нетрадиционной сексуальной ориентации», которая, безусловно, во многом определяла его поведение. Не говорит этого Бахрах и о Жиде; но о том все достаточно рассказано французской печатью, да и роль Жида для русских не столь уж и существенна.
О Тэффи[334], подчеркивая ее антикоммунизм, автор книги не рассказывает, что она после войны писала в просоветской газете. Что, впрочем, можно объяснить нуждой и необходимостью выжить; но правда все же есть правда.
Посвящая большую статью «Современным Запискам», Бахрах неверно изображает их якобы политическую терпимость. Шмелев и Цветаева очень бы даже могли подтвердить обратное!
Непонятно и ничем не обосновано презрение, с которым Бахрах говорит (и которое, по его свидетельству, разделял с ним Б. Зайцев) о Василии Ивановиче Немировиче-Данченко, писателе весьма интересном и многогранном. Непонятно, почему при встрече с ним оба вышеназванные литераторы (которые на деле по степени таланта в подметки ему не годились!) сговорились ему заткнуть рот, когда он хотел рассказать им о Шипке (где был и получил орден) и о Соловках, где был в довоенное время в монастыре (о чем оставил интересные очерки).