Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 64)
Проявив незаурядные способности, Сорокин получил стипендию в школе, затем в учительской семинарии. Оттуда его исключили за революционную деятельность (после того, как он за нее же попал уже в тюрьму). Что не помешало ему позже поступить в университет в Петербурге, где он, опять же, пользовался стипендией, был освобожден от призыва в армию и стал, постепенно, крупным ученым.
К числу наиболее симпатичных страниц в этой его автобиографии принадлежит ее начало, где он описывает красоту Зырянского края и счастливую там жизнь зырянского народа при царях. Сам Сорокин – наполовину зырянин; чем, вероятно, и объясняется публикация его книги в Сыктывкаре.
Кое-какие проблески здравого смысла в политических вопросах мы здесь все же находим. Так, говоря о своих взглядах в годы Первой мировой войны, Сорокин рассказывает: «Прав я был или нет, не знаю, но я одобрял позицию социал-патриотов. В то время я еще питал идеалистические иллюзии по поводу наших союзников. Я еще верил в честность, демократичность и нравственность их политики» – и добавляет:
«Позднее мои иллюзии относительно западных правительств рассеялись. Вместо помощи России, когда она нуждалась в этом, они старались ослабить ее, ввергнуть в гражданскую войну, расчленить ее, отторгнув, возможно, и захватив ее территории».
Есть у автора и меткие замечания о революциях вообще: «В своем полном развитии все великие революции, похоже, проходят три типические фазы. Первая из них – короткая – отмечена радостью освобождения от тирании старого режима и большими ожиданиями реформ, которые обещает каждая революция». Но потом: «в человеке начинает просыпаться зверь». И в результате: «Революционное правительство, на этой стадии, является грубым, тираничным, кровожадным».
К сожалению, «в конце пути» профессор Сорокин пришел к каким-то весьма странным выводам. С удивлением читаем в его списке «великих альтруистов», наряду с Буддой и даже Иисусом Христом, довольно сомнительное имя Вениамина Франклина и вовсе уж неуместное Симоны Вейль, которая своей пропагандой абортов сделала Франции, как констатировали французские патриоты, больше вреда, чем две мировые войны.
Злонравия достойные плоды
Тягостное чувство оставляют воспоминания князя В. Оболенского[327] «Моя жизнь. Мои современники», изданная (зачем?) в Париже, в 1988 году, в солженицынской серии «Наше недавнее». Аристократ, осыпанный привилегиями и потому вдвойне обязанный верностью трону, автор всю жизнь тупо фрондировал, расшатывая порядок в России; и даже оказавшись у разбитого корыта, в эмиграции, – ничего не понял и ни в чем не раскаялся! Впрочем, он был крупный масон… Депутат от социал-демократов в 1-й Государственной Думе, он состоял одно время в той же группировке, что и Ленин, с которым был хорошо знаком (хотя его и не любил).
Суть своих взглядов он сам резюмирует в словах: «По своему душевному настроению я никогда не был монархистом». Его активность в Думе, в сем «собрании праздных болтунов» (как ее правильно характеризовали тогдашние правые) было не только бессмысленной, но и просто вредной. «Ведь ото всей моей политической деятельности и общественной работы не осталось почти никаких следов» – вздыхает он. Кабы так! Увы, он и его сообщники внесли свой существенный вклад в гибель России…Ту же линию он вел и в Белом движении, которое вроде бы и поддерживал, но которое жестоко и несправедливо критикует: он, например, уговаривал Врангеля помириться с большевиками (!). Тоже можно сказать и об его работе в Земгоре в годы мировой войны. Он считает, что сделал массу пользы и восхваляет достижения «общественных организаций» в укреплении фронта. Но, если даже они приносили пользу практически, – идеологически, пропагандируя левые, антиправительственные взгляды, они этот фронт куда более эффективно разлагали! Ибо их мечтой и их целью было приблизить революцию… что же, и приблизили!
Оболенский отмечает, что писал, не имея под рукою документов и справочников. Все же, ошибки его мало извинительны. Он утверждает, что А. К. Толстой умер от туберкулеза. В действительности, тот страдал не чахоткой, а эмфиземой, расширением легких: болезнь вовсе иная, и в частности не заразительная. В другом месте он упоминает «московского вице-губернатора Л. А. Баратынского (сына поэта)! Поэта звали Евгений Абрамович; так что это не мог быть его сын, а был, вероятно, брат, Лев Абрамович. Даже фамилию мачехи своей матери он ухитрился перепутать: «Пушкин», – пишет он, – «сообщил какому-то приятелю: "Вчера слушал чудесное пение длинноносой девицы Акуловой"». Пушкин это сказал в письме к жене, а не к приятелю; и звали сию девицу Елизавета Алексеевна Окулова, а не Акулова! Какая же польза читателю от столь неточных сведений?
Удивляют ошибки князя во французском языке, например, par exellence вместо par excellence.
Смешно, когда мемуарист хнычет о жестокостях и несправедливостях царского правительства! Нам бы такие жестокости и несправедливости… На беду, мы повидали совсем иные, покрепче. А то… Ну лишили его права избираться впредь в Думу, после того, как он подписал выборгское воззвание с призывом к народу не платить налогов и не служить в армии. Так разве не заслужил?!
Стыдно читать повторяемые им заведомо ложные сплетни о царице и злые, ядовитые насмешки по адресу царя Николая II.
Сам-то будирующий аристократ успел вовремя смыться за границу; а каково пришлось тем, кто не сумел, и кому пришлось расхлебывать заваренную им и его друзьями кашу?! Им оно колом вышло…
Реквием царю
Книга Н. Окунева «Дневник москвича», в серии «Всероссийская мемуарная библиотека», изданная в 1990 году в Париже, – серая и скучная, хотя и посвящена важным и глубоко трагическим годам: с 1917 по 1924. В предисловии нам представляют эти записки как «голос здравого смысла». Это не слишком справедливо: составитель сперва с восторгом приветствует революцию, а потом, почувствовав приносимые ею материальные стеснения, от нее отворачивается. Его точка зрения – обывательская и приземленная; он все время видит мелочи, – регистрирует погоду и рыночные цены, а до общего взгляда на вещи не в силах возвыситься.
Выпишем, однако, то место, где он говорит о смерти Царя Николая II (в прочитанном им сообщении в «Правде» не упоминается о гибели всей семьи) со злорадным рассуждением, что-де в его могилу надо вбить осиновый кол:
«А по моему простодушному мнению, на могиле Царя мученика не осина будет расти, а прекрасные цветы. И насадят их не руки человеческие, а совесть народная, которая выявит себя, если не в ближайшем будущем, то по прошествии времени, когда пройдет этот чад, угар, когда забряцают лиры и заговорят поэты. Родится и вырастет другой Пушкин, "прольет слезу над ранней урной" и возведет печальный образ несчастного Царя на благородную высоту, на которую он взлетел, собственно, свергаясь с царственной высоты в тундры сибирские. Вечная ему память и милость Божия на Суде Его Великом! Покойный Император был моим ровесником. Мне почему-то никогда не верилось и сейчас не верится, что он был таким, каким его безапелляционно считали не только социалисты, но и монархисты. Мне думается, что я не ошибусь, применяя к нему шекспировские слова: "В жизни высшее он звание человека – заслужил"».
Здесь Окунев неожиданно поднимается до пророческого прозрения и судит с неожиданной для него проницательностью. Отдадим ему должное.
Практический подход
В воспоминаниях Бунина «Окаянные дни», мы встречаем следующий пассаж, помеченный 25-м апреля 1919 года:
«Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: "За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…"».
Верно подмеченный старшим писателем цинизм определил и всю дальнейшую карьеру начинающего литератора. Теперь, когда он сошел в могилу, его коллеги и читатели так и констатируют, что он в значительной степени загубил свой талант, – которого целиком отрицать нельзя, – идя на любые уступки, требуемые советской властью.
Зато, без сомнения он имел все те материальные блага, о коих столь откровенно и даже наивно говорил Бунину. Стоила ли игра свеч? That is the question…
А. Бахрах, «Бунин в халате» (Бейвилль, 1979); «По памяти, по записям» (Париж, 1980)
Сильно кривя душою («О, дружба, это ты!»), Ю. Иваск, в предисловии ко второй из вышеобозначенных книг, называет автора «благожелательный Бахрах». Эпитет сей, по совести сказать, оному совсем не пристал: почти всегда и почти обо всех он судит ядовито, часто враждебно. В этом отношении его бы можно сравнить с З. Шаховской, которая еще и более него обо всех, кого встречала, отзывается плохо.
Но и на старуху бывает проруха! Позволим себе привести, для сопоставления, два отрывка, один из Шаховской («Отражения», Париж, 1975), другой из воспоминаний Бахраха о Бунине. Вот первый: «Однажды мы сидели в баре Мариньян, неподалеку от Елисейских Полей, и Бунин, только что говоривший о чем-то совсем постороннем, вдруг ошарашил меня: "А вы были когда-нибудь в Венеции? Нет? Ну, вот поехали бы со мною туда, увидали бы как там прелестно – лагуны, гондолы…". Я от неожиданности рассмеялась: "Ну что вы, что вы! Может, там и прелестно, но уж если ехать в романтическое путешествие, то надо быть влюбленным, – а для этого годится скорее не так нобелевский лауреат, как молодой человек"».