Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 63)
Из отзывов В. Иванова о литературе, приведем два наиболее интересных, о Гумилеве и о Л. Толстом: 1) «Поэта Гумилева я ценю. Одно время он был под сильным влиянием Брюсова и "французов", но затем от своих учителей освободился и приобрел полную самостоятельность… Был тогда он еще очень молод и подавал большие надежды, которые впоследствии и оправдал: он поэт несомненный и своеобразный. Конечно, – романтик и увлекающийся экзотикой, но романтизм его не заемный, а подлинный, им пережитый… По существу, был он рыцарски благороден и мужествен»; 2) «Толстой смотрит на все брезгливо с каким-то отвращением… В противоположность Гомеру, всему миру говорящему "Да", Толстой всему говорит "Нет", отбрасывая на все явления мира тень».
Выделим также трезвую оценку Л. Ивановой А. Амфитеатрова: «Я считаю, что этим автором напрасно пренебрегают. Такие невероятно широкие фрески дореволюционной России могли быть созданы только действительно большим талантом».
Пребывание семьи Ивановых в Италии менее для нас интересно, представляя собою картину их постепенного отхода ото всего русского и вхождения в иностранный мир, вплоть до принятия ими всеми католичества и итальянского подданства отцом и дочерью, а французского – сыном.
Вернемся на миг к прошлому, чтобы зарегистрировать отношения их, и в частности Л. Ивановой к революциям, сперва февральской, а затем октябрьской (типичное, увы, для довольно широких кругов левой интеллигенции!).
«Наступила февральская революция. Я почему-то оказалась на улице: иду вдоль кремлевских стен, пробираюсь сквозь толпу. Весенний ласковый день, светит солнце… Встречные все смотрят друг на друга, как на родных, многие целуются. Упал старый режим, точно тяжелая свинцовая крепость по чудесному мановению растаяла-исчезла. Как карточный домик. Бескровная революция».
Идиллия, однако, длится недолго. Когда начинает касаться материального положения, точка зрения автора меняется: «Октябрьская революция грянула, как гром на голову: жизнь стала быстро ухудшаться. Продовольствие исчезало. Стало все труднее отапливать дома».
Язык книги, трактующей о высокоинтеллектуальных проблемах, оставляет желать много лучшего. Вероятно, это надо приписать долгому пребыванию составительницы за границей. Но остается пожалеть, что ее ошибки не исправлены.
Нельзя писать минискюльный, вместо «миниатюрный». Такого слова по-русски нет. Да и, если бы уж понадобилось его образовать, оно бы у нас звучало как минускульный. Смешно выглядят Туапсэ, вместо Туапсе и мэнада, вместо «менада». Скверно звучит сочетание арест в Варенн (Людовика XVI), вместо «Варенне». Совсем уж никуда не годится настойчивое употребление итальянских фамилий вроде Казелла, Амендола, Кольца как несклоняемых. Они в нашем языке нормально склоняются, как наши имена типа Савва, Никита и т. д. Совсем уж нелепо, когда в несклоняемые переводятся местные названия, как Агилия! Тогда надо, значит, писать и говорить в Венеция, из Венеция, он живет в Ницца и т. п.? Совершенно неправильно сафирный, вместо «сапфирный», надо решительно протестовать против оборотов с многими (вместо «со многими») и к всевозможным (вместо «ко всевозможным») как абсолютно чуждых духу русского языка и невозможных для произношения!
К несчастью, подобными неправильностями разбираемая книга густо уснащена; мы их встречаем чуть не на каждой странице (впрочем, закономерно, особенно ближе к концу, где речь идет о происходящем за границей).
Вселенская держава
В главе с таким названием, С. Палеолог[307], в прошлом сотрудник Столыпина и Врангеля, в книге «Около власти», изданной в Белграде в 1929 году, ставит себе цель «опровергнуть ту неправду, которая тенденциозно распространяется в некоторых органах нашей печати и в заграничном общественном мнении об угнетении в России некоторых национальностей».
«О немецком засилии» – продолжает он, – «у нас стали открыто писать со времени великой войны. Следовательно, немцев мы никогда не угнетали. Но разве мы угнетали поляков, чехов, сербов, болгар, армян, греков, грузин, татар? Мы всех их, и представителей других самых разнообразных национальностей, рас и вероисповеданий не только не угнетали, а, наоборот, принимали с распростертыми объятиями… У нас были целые уезды заселены сербами, были земледельческие колонии греческие, итальянские, немецкие, чешские. В Крыму я обнаружил деревни с голландскими выходцами». В России, уточняет он, учился не только будущий король Югославии, Александр Карагеоргиевич[308], но и сын сиамского короля, принц Чакрабон[309]; в русской армии служили принц Луи-Наполеон Бонапарт[310], принц Хайме Бурбонский[311], принц Мюрат[312], несколько персидских принцев, родственников шаха.
«При министре внутренних дел состоял генерал от кавалерии Чингис-Хан[313]. Чиновником особых поручений при казанском губернаторе был Шамиль, один из сыновей знаменитого Имама. Светлейшие князья Грузинские и Имеретинские занимали высокие посты на государственной службе. Кырым-Гирей был помощником кавказского наместника. Профессор Краинский – потомок владетелей Кроатии, Абаза[314] – из господарей Молдавии. Претендент на албанский престол Кастриото-Скандерберг-Дрекалович[315] был тайным советником и сенатором. К числу других претендентов можно отнести Ватаци, Комненов-Варваци, кн. Кантакузен, Гика, кн. Дабижа, кн. Гедройц, кн. Тундутовых, Стурдза, Кантемиров и др. Потомки ирландских королей, графы О’Рурк[316] и Обриен де Ласси были инженерами.
Быть может, Россия покровительствовала только белой кости и голубой крови? Как будто, нет. Мы выдвигали и оценивали всех не по крови, а по заслугам и способностям. Сербы: Милорадович[317] получил графский титул… граф Зорич прославился в кадетском корпусе в Шклове…» (список выдвинувшихся в России сербов занимает целую страницу).
«Вся родовая польская аристократия… все были обласканы при дворе, имели высокие придворные чины и звания; многие из них занимали видные, выгодные и почетные должности на государственной службе» (список с подробностями на двух страницах).
«Есть ходячее мнение, что у нас не давали хода евреям и угнетали их, не допуская на государственную службу. Надо признать факты, что многие евреи выдвинулись и задали выдающееся положение на поприще свободных профессий. Но и на государственной службе многие пробили себе дорогу и заняли важные посты» (список в страницу).
«Армяне иногда любили поплакаться, жалуясь на то, что их, будто, не выдвигали. А граф Лорис-Меликов[318]?.. министр народного просвещения граф Делянов[319], министр юстиции Акимов, знаменитые генералы: Батьянов, Лазарев[320], Тер-Гукасов[321]; занимали видные посты князья Аргутинские-Долгоруковы, ведущие свое происхождение от ассиро-вавилонских царей…
Никогда не жаловались на угнетение татары. Помню даровитых татар… генерала-лейтенанта Мустафина[322], завоевателя Мерва генерала Алиханова[323], князей Чегодаевых-Татарских и Саконских. Из итальянцев помню маркиза Паулуччи[324], маркиза Кампанари, Камбиаджио, приамурского генерал-губернатора шталмейстера Гондатти[325]. Чехи у нас прочно осели в ведомстве народного просвещения и работали в качестве агрономов.
Еще со времен Петра Великого шведы и финляндцы стали занимать в России видные места, в особенности в армии и во флоте. Особенными симпатиями и любовью при дворе и во всех слоях русского общества пользовались представители кавказских племен и горских народностей. Коренные французы и французские эмигранты играли у нас немалую роль».
Палеолог называет даже обрусевших и сделавших карьеру в России, как де Фариа-э-Кастро и граф Мендоза де Бутело. И, приводя в каждом случае более или менее длинные перечни с подробностями службы, перечисляет датчан, голландцев, греков, венгерцев и др.
Собранные им, часто мало кому известные факты исключительно интересны и живописны; замечательно, что его превосходная работа ни в какой мере не потеряла актуальности в наши дни; скорее наоборот!
И вот какое он делает заключение: «Мы предоставляли все права и преимущества иностранцам, но мы иностранцами не угнетали хозяев страны – русского народа».
Непоследовательный путь
Из автобиографического романа «Долгий путь», изданного в 1991 году в Сыктывкаре (в царское время именовавшемся Усть-Сысольск), в переводе с английского, видно, что, хотя автор, Питирим Сорокин[326] и был общепризнанным светилом в области своей науки, социологии, в политике он был близорук и разбирался плохо.
До революции он, состоя в эсерах всеми силами расшатывал власть, чем, видимо, до конца жизни продолжал гордиться. Когда победили большевики, он одумался, мужественно с ними боролся, был ими приговорен к смертной казни, помилован и, в конце концов, позднее, выслан за границу. Там он обосновался в США, и его антикоммунистические взгляды, очевидно, сильно поблекли: во второй части книги он о них больше не говорит.
Левые взгляды Сорокина в молодости тем более удивляют, что он никак не мог пожаловаться на старый режим! При котором из крестьянского мальчика без гроша за душой сделался университетским профессором, и это благодаря материальной поддержке правительства. Сие колеблет, между прочим, прочно установившийся взгляд, будто в старое время человеку из народа трудно было сделать карьеру.