Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 175)
Возьмем пример из несколько иной области: индоевропейский корень suer– «говорить», «произносить» и «шуметь», «журчать» (нем. schwoeren «клясться»; лат. susurro шелестеть). С первым смыслом он очень обильно представлен в малайском: suruh «приказывать», seru «кричать», sorak «приветствовать кликами»; тогда как в японском мы находим soren «спорить» и sora «говорить наизусть», в монгольском suru «просить», «спрашивать». В финском и в турецком корне представлен не глаголами, а существительными: saarna «проповедь» и saryn «легенда», «песня».
С другим же оттенком смысла мы имеем яп. sarasara «шелест», фин. surina «жужжать» и еще более интересные соответствия нашему слову свирель: мал. seruling и баскское txirula тж.
Приведем еще пару глаголов. От корня leiku-, лат. linquo, гр. leipo, «оставлять»; мал. langkas «ронять», lepas «освобождать», lupa «забивать»; свахили likiza «увольнять», lipa «расплачиваться», яп. rikon «разводиться»; фин. lakata «переставать», баск, lekatu «исключать».
От корня gel– «блестящий», ирл. gel «блестящий», мал. gilau, kilau, кечуа kilay, тюрк, kilay, монг. gilej, фин. kiilua «блестеть». Сходство, не правда ли, поразительное! Мы могли бы привести еще десятки и десятки примеров; и именно из областей, где они всего характернее: части тела, оружие и инструменты, жилище, повседневные действия, названия животных и растений и т. п., и т. д.
Да вот, – никто не хочет их рассматривать, тем паче принимать во внимание. Предрассудки сильны во всех областях жизни; увы, в науке они сильнее всего!
Дороги в потемки
Книга Ю. Петухова[760] «Дорогами богов» (Москва 1990) посвящена вопросам мне в высшей степени интересным и которыми я много занимался. Тем не менее, она вызывает у меня разочарование. Относительно прародины индоевропейцев существуют разные гипотезы. Я лично придерживаюсь той, какая была первой сформулирована: что то была страна, расположенная где-то в области Каспийского и Аральского морей близ предгорьев Памира. Теперь в моде искать ее в южной России; Петухов же перемещает ее на Балканы, что вовсе не убедительно. Впрочем, он собственно больше занят прародиной славян.
В таких исследованиях весьма важны данные лингвистики. К несчастью, с лингвистикой Петухов обращается крайне легкомысленно. Приведем пару примеров. Рассуждая о русском слове див, он пишет следующее:
«Латыши, например, уже в большей степени исказили первоначальное звучание – их бог звался "дебес". Римляне звали божество "деус"». Да ничего подобного! Бог по-латышски dievs. A debess это нисколько не «бог», а просто «небо». И притом это слово ничего не имеет общего с корнем, представленным в латинском deus. Оно связано с нашим небо, небеса. Петухов явно не знает латышского языка, который берется цитировать. Ну, это бы еще полбеды… Но что бы ему стоило заглянуть в какой-либо этимологический словарь, – русский Фасмера или Преображенского, или литовский Френкеля.
Тут же он увязывает все с тем же корнем (каковой он дает как деиво) русские слова деять и деяние. Но это совсем неверно! В индоевропейском праязыке эти слова начинались совершенно разными звуками: простым d в deus и dievs и придыхательным dh в делать (сие последнее в родстве с латинским facere, имеющим тот же смысл).
Порадуемся, что от лингвистики Петухов быстро переходит к мифологии, где фантазиям предоставляется гораздо больше места: по сравнению с мифологией лингвистика – это почти что точная наука, в коей от фактов отступать неудобно. На беду, его мифологические изыскания столь же сомнительны, как и языковедческие. Например, славянского Купалу он отождествляет с Аполлоном. Пусть бы еще по функциям, но он сближает даже и их имена. Да еще и приплетает к изобретенной им якобы первоначальной форме Кополо санскритское слово kapalam «череп», и даже французское слово conpelle «пробирная чашечка», которое он ложно производит от латинского caput «голова», а оно, на деле, – от латинского cuppa «ваза», не имеющего к caput никакого отношения.
Рассматривая общие у народов Европы поверья о драконах, наш автор сводит их ко страху первобытных людей перед медведем. Но кто же из нас смешает Мишку Топтыгина со Змеем Горынычем, огромной рептилией, исполинской ящерицей? А наши предки, охотники и лесные жители, в зверях разбирались получше нас… С медведем у них были особые отношения: тот, хотя и был опасен, но как бы похож на человека; с ним мыслимы были добрососедские отношения. Иное дело – гады с холодной кровью, вовсе чуждые и непонятные двуногому; во всяком случае, так их видели индоевропейцы. Миф о драконах, полагаем, восходит к образу гигантских варанов, сухопутных крокодилов, какие и по сей час уцелели под тропиками, а прежде водились, вероятно, и на территории Европы.
Работа Петухова выдержана сплошь в неприятно задорном бранчливом полемическом тоне. Всех своих противников он обвиняет неустанно в схематизме и в романтизме (а это для него – самое что ни на есть обидное ругательное слово!), повторяя еще раз за разом, что они, мол, в плену ложных, предвзятых идей. Но опровержения-то его нельзя сказать, чтобы были убедительными. Приведем одно из его утверждений: «Вот, к примеру, ну как доказать современнику, что первобытный человек никогда не жил в пещерах, что пещеры эти были капищами, хранилищами, убежищами на время, но ни в коем случае не жильем?»
Доказать и впрямь трудно. Тем более, что никаких аргументов автор не приводит. А в пещерах, всем известно, находят груды кухонных отбросов, мало совместимых с представлением о капище или хранилище; находят и скелеты, порою целых семей, погибших при катастрофах. Положим, словом «убежище» Петухов оставляет тут за собою некоторую лазейку, но все же… А главное, почему бы людям каменного века не обитать в пещерах, даже если они умели сооружать какие-то иные жилища? Пещеры ведь напрашиваются на такое использование.
Однако, обратимся к основной, доминирующей идее писателя. Он горячо атакует немецких ученых, отводивших в своих исследованиях об истории индоевропейцев первую роль германцам и порою принижавших славян. Ну, это делали, в общем, самые глупые из немецких ученых. Трезвый вывод тот, что не надо им подражать. А именно это Петухов и делает. С чувством воспаленного национализма, он уверяет нас будто славяне были, так сказать, главными индоевропейцами, составляли как бы основной ствол, от которого все прочие индоевропейские племена отделились.
А это уж никак не соответствует реальности. Конечно, славяне суть индоевропейцы, и ничуть не хуже остальных. Они выделились из первоначальной общности наравне с другими, как и те смешиваясь с чуждыми народностями и нередко их ассимилируя. Верно и то, что во многом славяне (и, в частности, русские) в большей мере сохранили грамматическую структуру индоевропейского праязыка, чем большинство остальных потомков индоевропейцев; например, в области склонения. Хотя, впрочем, наши ближайшие соседи и родственники литовцы ее сохранили еще лучше, чем мы.
Превознесение своей нации, своего племени за счет других и вопреки истине, вот это и есть дурной романтизм (оговоримся, что романтизм, как литературное движение был, сам по себе, очень положительным фактором в истории культуры; именно с него пошло исследование фольклора и национальных преданий). Напротив, при честном и объективном подходе, – всегда необходимом в науке, – можно в сфере исследования прошлого индоевропейцев открыть много нового и важного. И вот это послужит тогда на настоящую славу русской науки. Тогда как, восхваляя самих себя и выставляя сами себя на первый план, мы рискуем себя же и дискредитировать.
И, во всяком случае, к подобной работе надо относится серьезно и добросовестно. Книжка же Петухова, увы, годится только для малоподготовленного читателя; да и того (что самое худшее!), не просвещает, а дезориентирует. Компетентный же лингвист, да, полагаем и этнолог, прочитав, закроет ее в лучшем случае со снисходительной улыбкой, а то и с гримасой досады.
Лингвистика на высшем уровне
Книга американца Меррита Рулена «The Origin of Language» (Нью-Йорк, 1994), одного из самых выдающихся и замечательных языковедов нашего времени в мировом масштабе, построена на весьма оригинальной схеме.
Он адресуется, в принципе, к читателю, знающему только один английский язык и никогда не занимавшемуся лингвистикой, причем приглашает его руководствоваться исключительно одним критерием здравого смысла. Затем он излагает основные принципы и исторические вехи языкознания: и дальше переходит к вещам, которые уже ни в каком учебнике или курсе лингвистики не найдешь!
Он не только защищает идею моногенеза, иначе говоря, происхождения всех ныне существующих и существовавших прежде, но исчезнувших языков от одного первоначального языка человеческого рода (что, заметим мимоходом, вполне соответствует рассказу Библии!), но и пытается восстановить этот язык, давая множество его предполагаемых примеров. Эта часть его работы есть, конечно, наиболее спорная, но, безусловно, и специально интересная.
С самой же гипотезой моногенеза мы безусловно согласны, и множество его аргументов в пользу таковой представляются абсолютно неопровержимыми. В остальном, его работа, – как, впрочем, и любой труд по истории какой-либо науки, – представляет собою горестный итог ошибок и заблуждений, вытекающих из ограниченности и упорства специалистов. Причем особенно эти недостатки стали выпирать в научной деятельности за последнее время, в нашем веке, в связи с расцветшей узкой специализацией лингвистов: стало среди них модным знать если не один какой-либо язык, то одну группу языков, игнорируя все другие и как огня боясь сколько-нибудь широких сравнений. В том числе знатоки индоевропейских языков, даже самые талантливые и эрудированные, ни за что не желают допустить мысли об их родстве с другими языковыми группами, – и это вопреки обильному накопившемуся материалу!