Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 177)
Но вот, в чем же, в глазах Резника, заключена вина Жукова? Конечно, всякий честный специалист иначе сказать не может, славяне суть индоевропейцы, иначе сказать арийцы. Не знаю даже, пытались ли немцы когда-либо это отрицать; если да, – то ложно и против очевидности. Как же понимать такие вот фантазии Резника: «Потому что славяне-с – почти арийцы-с, а арийцы – почти что славяне-с "мы тоже в высший разряд хотим-с"» (употребление кретинических словоериков-с говорит за себя!). Какие – и при чем тут? – разряды? И как понимать дальнейшие истерические вопли? «Только как быть казаху? Или грузину? Или якуту?»
Якуты и казахи принадлежат к тюркской группе народов, у которой есть свое великое прошлое. А уж грузин и совсем не надо учить законной гордости за их национальные историю и культуру!
С чего Резник вообразил себе будто арийцы, это – «высший разряд»? Насколько в это могли верить (да и как это понимали) гитлеровские немцы – большой вопрос. Да нам то, во всяком случае, до их фантазий и дела нет, – разве что в плане исторических и культурологических исследований. А Жуков, весьма возможно, в чем-то ошибается, судя о прошлом славян (мы его работы на эту тему не читали), но никак не в том, что они суть арийцы и индоевропейцы. Что не мешает им быть смешанными с другими народностями – и что в том за грех? – русские с угрофиннами, украинцы и уж тем более болгары с тюрками и т. п.
В том же номере «Мостов» и в составе той же статьи, Резник в издевательском и ругательном тоне разбирает книгу Ф. Светова «Отверзи ми двери». Книгу весьма замечательную, которой мы в «Нашей Стране» дали когда-то высокую оценку (и о которой, по словам самого Резника, с большой похвалой отзывался А. И. Солженицын).
Невольно вспоминаешь Пушкина:
Правда о Средневековье
На страницах «Нашей Страны» были с успехом пересмотрены многие устаревшие и ложные концепции в вопросах истории. Но эта задача исключительно трудна. Два-три последние река историю писали преимущественно левые и люди, подчинявшиеся их влиянию. Каждый из нас с детства наслушался и начитался всяких абсурдных, но общепринятых теорий, которые ему затем, в течение всей жизни, приходилось постепенно преодолевать. Поэтому нас не удивляет, что даже в статьях И. Л. Солоневича мы встречаем некоторые положения, излюбленные социалистами и даже большевиками, но весьма сомнительные для монархиста.
К их числу принадлежит представление о Cредневековье, как о темном, страшном времени глубокого упадка культуры, как о зияющем провале после блестящей цивилизации античности. Античная древность, конечно, имела свою высокую культуру. Но не надо забывать, что круг ее распространения был весьма узок. Масса крестьян и рабов мало имела общего с образованностью двора цезарей, или ученостью философов. С другой стороны, целый ряд достижений Греции и Рима был возможен исключительно в силу применения рабского труда. Отменив рабство, несовместимое с христианской идеей, Cредневековье не могло справляться с теми исполинскими сооружениями, какие были доступны Риму. И то, однако, если мы вспомним Нотр-Дам-де-Пари, десятки грандиозных соборов и церквей, и замки, на которые до сих пор публика дивится с большим восхищением, чем на Акрополь и Капитолий, нам придется признать, что даже в таких областях, как архитектура, Cредневековье не было эпохой упадка или застоя.
Отмена рабства, – трудно было бы это отрицать, – была важным шагом вперед, хотя на первых порах и могла пагубно отразиться на техническом прогрессе. Средневековые формы крепостной зависимости в целом были куда гуманнее и легче для народа, чем античное воззрение на раба, как на instrumentum vocale, – говорящее орудие.
Что и говорить, жестокостей и злоупотреблений могло быть сколько угодно, но общество жило новой идеей, признавая всех людей братьями. Средневековая культура Европы в значительной степени есть порождение христианства. Представление о зверской жестокости Cредневековья принадлежит к воззрениям прошлого века, основанным более на настроениях и эмоциях, чем на исторических фактах. Если мы учтем нормальный стандарт античного мира, где людей сотнями распинали на крестах вдоль дорог, и вспомним некоторые подробности казней христианских мучеников – сможем ли мы признать Средние века более жестокими, чем древность? И если мы вспомним, что Советский Союз с его ГПУ благополучно здравствует поныне, а национал-социалистическая Германия рухнула только вчера, – более жестокими, чем современность?
Надо еще принять во внимание, что те ужасы, о которых нам трубят историки и романисты, главным образом, относятся к периоду Возрождения, а не к Средневековью. Именно тогда возникла, например, инквизиция. Об инквизиции нужно тоже сказать, что она была не проявлением бессмысленного изуверства и кровожадности, как ее любят изображать, а попыткой дать отпор у их истоков тем идеям, которые в дальнейшем породили атеизм и политическое свободомыслие, со всеми их последствиями, а также жутким выражением садизма и сатанизма в виде чудовищных сект и индивидуальных упражнений в черной магии, пышно расцветших после «открытия» античной культуры, равно как и то, что ее жертвы по числу не идут ни в какое сравнение с нынешними масштабами расправ с инакомыслящими: несколько тысяч человек за все время ее существования.
В отношении культуры, в Средневековье правильнее было бы говорить не столько об ее упадке, или даже сужении ее круга, сколько об ее перемещении. Ее центром были в то время монастыри и церковь. Там она сохранялась и развивалась дальше. Тем не менее, не следует слишком уж буквально и доверчиво воспринимать мнение о поголовной тупости и безграмотности средневекового рыцаря, в том стиле, как их изображает, скажем, Проспер Мериме в своей «Жакерии». Живым опровержением служит тогдашняя литература. Верно, что ее мало кто знает, в силу, главным образом, тех же предвзятых левых идей, о которых мы выше говорили, да еще того, что ее язык мало известен и не представляет практической выгоды для изучения. На русский язык из нее, в частности, пока что переведено очень мало и плохо. Все это не мешает ей быть совершенно замечательной. Тот, кто прочтет французские шансон де жест, романы Кретьена де Труа[767] (как «Персиваль», «Эрек и Энеида» и другие), лэ Марии Французской[768], хроники Жуанвиля[769] и Фруассара[770], познакомится с поэзией провансальских трубадуров, верно будет поражен не только красотой формы, но и тонкостью психологического анализа, и должен будет признать, что не только их авторы, но и их читатели и слушатели, очевидно, стояли на очень высокой ступени культуры.
Мы не видим тех областей где, взятое в целом, Средневековье являло бы безнадежный застой. Даже в сферах таких наук, как химия и физика, в то время велась тяжелая, медленная, но упорная работа и наши нынешние познания больше основаны на изысканиях алхимиков и астрологов, чем на наследии Эллады или Империи Цезарей.
Странно, с другой стороны, объяснять возникновение феодализма одними германскими источниками. Специалисты исследователи периода его образования отмечают, что феодализм рос сразу из трех разных явлений: 1) из римских форм колоната, 2) из расширения кельтских родовых группировок, и лишь 3) из германских традиций. Не слишком правильно также и брать Германию, как типичную феодальную страну. Германия была к то время в действительности довольно глухим захолустьем Европы, и в ней феодальные отношения были окрашены грубостью и свирепостью, исторически присущими немцам всегда. Культурные центры лежали совсем не там. В раннее Средневековье их было бы вернее искать в Ирландии, а в дальнейшем, в первую очередь, во Франции и отчасти в Испании, Италии и Англии.
Опять-таки, если возможно объяснять германским влиянием феодальные отношения в Европе, что остается сказать о феодализме в Азии и Африке, где он также существовал, а кое-где и посейчас существует? Было бы слишком много чести для Германии возлагать на нее ответственность за феодализм в Индии или в Марокко, на острове Яве, или в Японии, – а в этой последней он принял прямо-таки классические формы, более, пожалуй, завершенные, чем где бы то ни было в Европе. Добавим, что феодализм был хорошо известен по всему Кавказу, а у черкесов, например, имел необычайно сложную и развитую иерархию, ничем не уступавшую Германии.
В славянских странах феодализм существовал в чистом виде в Польше и в Чехии, и его можно там лишь частично объяснять германским влиянием. Был он и в России, что, собственно, признает и Иван Лукьянович. Он был здесь, конечно, своеобразным, – но в России все своеобразно, да и к тому же и в Европе общее явление феодализма преломлялось в разных странах все же по-разному. Можно сказать, что он был в России менее сильным и менее долгим, чем в Европе, но это не мешает факту его существования в России; ибо время удельных княжеств и есть феодализм.
При общей оценке феодализма и Средневековья в Европе важно, что это было время, когда христианство лежало в основе всех моральных и религиозных воззрений, когда монархический принцип на практике царил и непрерывно укреплялся повсюду, и не подвергался никакой критике. Этих двух пунктов, на наш взгляд, для нас монархистов, должно уже быть довольно, чтобы, несмотря на внешние детали не считать Средневековье за проклятое, мрачное время ужасов. Не лучше ли бы было применить эти термины к нашему блестящему времени демократических свобод, когда жизнь стала, не на словах, а на деле, ужасной, когда один взрыв бомбы уничтожает больше народу, чем целая война в эпоху рыцарства, когда целые страны и миллионы людей с хладнокровным бездушием приносятся в жертву действительно темным и страшным идеям – материалистическим идеям марксизма? Надо надеяться, мы стоим на пороге катаклизма, который будет значить конец нынешнего периода и начало нового. Но, по правде говоря, мы думаем, что будущее, может быть, везде, а уж в России – наверное по своей идеологии будет стоять ближе к Средневековью, чем к новейшим временам, отмеченным господством материализма, атеизма и социализма.