Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 145)
Другая короткая повесть «Куколка и бабочка», объединенная с «Мертвым зеркалом» в одну книжку под общим заголовком «На восток от сегодня», рассказывает о подрывной работе коммунистов в Польше перед Второй мировой войной и, в частности, об их проникновении в молодежные организации.
Роман «Сестры» оригинально построен как цепь новелл с общими действующими лицами, каждую из которых можно бы читать и отдельно. Нам показана, от раннего детства до смерти, судьба двух сестер из польской интеллигентной семьи, где, в результате двух браков матери, одна сестра оказалась полькой, а другая еврейкой, что играет в их биографиях важную роль. Как все знакомо нашему поколению в их переживаниях! Бегство на Запад, многими этапами, пешком, в попадающем под бомбежку поезде… оставшиеся в живых пассажиры спасаются только в глубоком снегу от огня самолетов… Подобранный и усыновленный, потерянный, отысканный и вновь потерянный ребенок… оставленная на родине мать… Муж, считавшийся погибшим и возвращающийся к жене, когда она связала себя уже с другим (польский офицер, он кончает потом с собою, отчасти по личным, отчасти и по политическим мотивам)… Еще хуже другой сестре, угодившей в еврейское гетто, вырывающейся оттуда, главным образом, благодаря унаследованному по женской линии вздернутому носу, на чисто славянский, а потому арийский манер.
Широкое полотно страшных лет… и в испытанном в ту пору политическими эмигрантами и стихийными беженцами из Восточной Европы как много схожего! В первую очередь горького…
Второй ее роман «Погляди назад, Айон!» выделяется среди произведений Топорской своим экспериментальным характером; элементы новаторства и модернизма, рассеянные у нее иногда в других книгах, выражены тут куда ярче. Хронология то и дело смещается; повествование идет то от имени автора, то от имени участников событий; действие то замедляется, с перечислением и разбором мельчайших деталей, то становится бурным и стремительным… Сам характер героини, Тессы Бутвилович, раздваивается, и ее поступки порою трудно согласовать; даже и ее внешность для нас как бы в тумане. Автор, точно нарочно, мешает нам ее полюбить, и едва мы начнем ей сочувствовать, вводит в ее психологию расхолаживающие нас черты (хотя, собственно, не столь уж и серьезные). Зато великолепен русский итальянец, осевший после революции в Варшаве, в чьи руки Топорская передала четкое понимание мировых политических событий, неугасаемую любовь к России и одинаково твердую ненависть к гитлеризму и коммунизму.
Роман развертывается в обстановке независимой Польши, в годы между двумя мировыми войнами в Польше, о которой писательница судит очень строго, подчеркивая свойственные ей недостатки, ошибки и несправедливости. И тем не менее остается о ней впечатление как о стране с высокой и своеобразной культурой, европейской и славянской одновременно, сохранившей многие очаровательные, хоть иной раз и комичные традиции, страны, исчезновение которой есть немалая потеря для человечества.
В писательской эволюции Топорской существенно отметить ее непрерывный рост: последний ее роман, «На Млечном пути», – в то же время и самый лучший. В нем, опять же, можно отчетливо различить несколько частей, из которых каждая в своем роде превосходна.
Три основные линии в нем определяются географически, начало рисует быт польских эмигрантов в Риме, в солнечной, беспорядочной и общительной Италии, где многое представляется странным, но где и в странном есть привлекательное. Бедность, неопределенность будущего, тяжелые утраты в прошлом… и все же стоящая в центре происшествий молодая пара по-своему счастлива: они уцелели! Не всем, далеко не всем, это было дано.
Здесь хочется сравнить роман Топорской с книгой Б. Ширяева «Ди-Пи в Италии», в которой тот же период и та же страна увидены глазами русского, бывшего подсоветского эмигранта. В оценках – немало похожего: хотя, отметим, положение поляков бесконечно лучше: им выдача не грозит, и они даже получают кое-какую официальную помощь. В этом отношении их можно скорее сравнить с персонажами книги И. Сабуровой «О нас», – в основном старыми эмигрантами, сорванными войной с насиженных мест (правда, там речь о Германии, а не об Италии). Нечто вплотную подобное нашей, второй, эмиграции отчасти показано разве что в эпизоде в «Сестрах» с «военным преступником», который прячется в зверинце, в пустой клетке, питаясь остатками пищи от животных, но в конце концов все же попадает в лапы преследующих его властей. Любопытно, что его национальность старательно обойдена: поляк? немец? русский? или даже итальянец? – мы так и не узнаем.
Впрочем, сопоставлять «На Млечном пути» можно бы со многим и вне русской литературы; допустим, с «Двадцать пятым часом» В. Георгиу. Да, мы имеем теперь художественную картину тех лет с нескольких различных точек зрения: польской, русской, румынской… Интересно знать, есть ли еще и с других; скажем, с венгерской, с болгарской, с балтийской? Все они представляют собой ценность, помимо прочего, как исторические документы.
Иной колорит, серый и беспросветный, носит средняя часть романа. Та же семья теперь в Англии, где они (особенно героиня) не находят ни малейшего контакта с местными жителями, тогда как их надежды на возврат домой слабеют и угасают, встречи с соотечественниками вызывают разочарование, устройство в новой обстановке их не удовлетворяет; молодость, придававшая силы, прошла… на наших глазах очаровательная экспансивная женщина – beautiful and funny girl, как ее характеризует наблюдавший ее англичанин, – превращается в желчного и истеричного человека.
Но тут мы вступаем вдруг в область увлекательной детективной истории, с загадочным убийством на фоне польской эмиграции, написанной с подлинным мастерством, в лучших правилах этого жанра.
Третье, наконец, разветвление романа переносит нас в подсоветскую Польшу, и оттуда опять в Англию: жизнь девушки, ненавидящей всем сердцем коммунистический режим, к которому ей приходится приспособляться, и поставившей себе задачею вырваться за границу. Ей и удается…
на время: благодаря отдаленному родству, она гостит несколько месяцев все у той же семьи в Англии, но не в силах зацепиться и принуждена вернуться назад. Трагична ее встреча с эмигрантами, принимающими ее за большевичку и едва ли не советского провокатора. И это тоже, как все знакомо нам! Мы, вторая эмиграция, разве не испытали всего того же?
Сходство и разница… Старая наша эмиграция покинула родину после революции, помнит старую Россию, но отделена от нее долгим изгнанием. Мы, вторая эмиграция, бежав из России советской, только ее и знали по живому опыту (а дореволюционная для нас – как сказка…). Поляки бежали из нормального государства, из независимой Польши, но в гораздо более позднюю эпоху; для них счастливые времена продлились на 20 с лишним лет больше, чем для нас, для России; катастрофа настала гораздо позже. По времени выезда они ближе ко второй эмиграции, а психологически – скорее к первой. Но страдания, материальные и духовные, в значительной мере те же самые у нас всех. Жаль, что мы не общаемся теснее и не умеем найти, – да и не ищем? – путей для сотрудничества против общего врага.
Книги Топорской превосходны, и их можно от души рекомендовать всем, кто сумеет их прочесть в оригинале. Перевода-то, увы, русская публика не скоро дождется; большевикам такая литература не с руки, а в эмиграции переводят редко, мало и не всегда то, что бы следовало.
Э. Ло Гатто, «Мои встречи с Россией» (Москва, 1992)
Воспоминания итальянского слависта Этгоре Ло Гатто (1890–1983), фактически основателя славистики в Италии, производят в целом приятное впечатление.
Отчасти и потому, что он вполне трезво умел оценивать большевизм. Это не те коммунисты и посткоммунисты, как нашумевший позже профессор В. Страда[656] и ему подобные!
В 1928 и в 1929 году ему удалось посетить советскую Россию, после чего въезд туда был ему надолго закрыт. Вот как он сам об этом рассказывает:
«Я хотел бы поделиться некоторыми соображениями относительно отказа выдать мне визу на поездку в Советский Союз в 1934 году.
1934 год был годом первого Съезда Советских Писателей, годом "mea culpa" [657] почти всех участников съезда, годом, когда принципы «социалистического реализма» приняли форму догмы наряду с социал-политическими догмами первой пятилетки и принудительной коллективизации на селе. Известно, что Сталин, по инициативе которого проводились обе кампании, получив известие об успехах последней, воскликнул: «Головокружение от успехов!». Голова на самом деле кружилась от того, что сотни тысяч крестьян, противясь коллективизации, пытались защитить собственный клочок земли, но в конце концов давали убить себя, или, погруженные в тысячи вагонов, увозились неведомо куда. Лагеря принудительных работ «официально» возникли в ту пору, к тем годам относят начало так называемого «сталинского двадцатилетия», закончившегося смертью диктатора. Помню, после войны я беседовал с итальянским коммунистом, находившимся тогда в Советском Союзе; на мой рассказ о страданиях русских в периоде 1929 по 1931 годы, он ответил, что если бы я вернулся туда в 1934 году, то был бы ошеломлен изменениями к лучшему во всех областях жизни, в том числе и литературной. Прошло лишь несколько лет, вскруживших голову «успехами», – и начался период кульминацией которого явились ужасные процессы 1937–1939 годов – периода «культа личности»».