Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 146)
Понятно, что для большевиков такой иностранец был совершенно неприемлемым! Это, впрочем, они почувствовали еще при поездке Ло Гатто в 1929 году по «многим городам древней Руси». О чем он сам говорит следующее:
«Из этого путешествия родилась моя "Vecchia Russia" ("Старая Русь"), опубликованная в том же 1929 году и многим понравившаяся. Многим, но не заведующему Отделом Печати Наркоминдела. Когда мы встретились с ним однажды в 1931 году, он высказал свое удивление тем, что я, вместо того, чтобы интересоваться новой Россией и ее успехами, ездил по старым монастырям и церквам и излагал на страницах своих книг легенды вместо фактов. Помню, я ответил ему, что большие заводы я могу увидеть и на Западе, а старую Русь – "основу" моей культуры – исключительно в России».
В результате въезд в СССР был для Ло Гатто закрыт на 20 лет. Он возместил это многочисленными встречами с эмигрантскими писателями и с теми из подсоветских, которым удавалось еще тогда вырываться за границу. Об этих встречах с зарубежными и с советскими писателями он и повествует в своих мемуарах, всегда благожелательно, может быть иногда даже и слишком, – но подобный недостаток легко простить!
Мы узнаем от него много интересных деталей об очень разных людях: Б. Зайцев, Вяч. Иванов, А. Ахматова, М. Горький, М. Булгаков, Е. Замятин, Д. Мережковский, В. Ходасевич, И. Бунин и, с другой стороны, Л. Сейфуллина, Л. Леонов[658], И. Эренбург.
Иногда его симпатия к ним, может быть, и чрезмерна. Например, к Н. Клюеву. Но тот сам себя характеризует злобными и несправедливыми отзывами об уже покойном тогда Есенине, – отзывами, которые Ло Гатто честно зарегистрировал и донес до нас. На деле, они убийственны для их автора, а не для гораздо большего, чем тот, поэта, на кого он клеветал.
Дружба с Ремизовым не мешает итальянскому исследователю разумно заметить, что сочинения сего последнего трудны для чтения не только иностранцу, но и русскому. Вообще же, как раз для иностранца извинительно не заметить фальшивость и надутость творчества этого сильно переоцененного писателя.
Книга издана в хорошем переводе, написана ярко и увлекательно. Человек, интересующийся русской литературой, не пожалеет о времени, затраченном на ее прочтение, ни даже о деньгах, истраченных на ее приобретение.
G. Nivat, «Russie-Europe. La fin du schisme» (Lausanne, 1993)
Дать сколько-либо обстоятельный разбор этого громадного тома в 810 страниц было бы невозможно. Как выразился Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятное». Поэтому ограничимся общими замечаниями.
У автора наблюдается некоторое раздвоение личности. Подобно шиллеровскому «Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust»[659].
С одной стороны, он хорошо изучил русскую литературу, и волей неволей подпал под ее очарование. С другой, он остался левым западным интеллигентом, и не может не досадовать, зачем это Россия пошла своим путем, а не копировала Европу (правда, тогда у нее такой великой литературы и такой высокой в целом культуры и не было бы…)? В результате, ему больше всего импонирует мысль о России, урезанной до предела, бессильной, и потому, конечно, никому не страшной; как он формулирует, Russie de petits espaces[660]. Ясно, опять-таки, у такой России, размером с Латвию или Эстонию, ни литературы, ни культуры высокого уровня не будет; но уж с этим, вероятно, г-н Жорж Нива готов примириться.
Книга его распадается на литературные и политические эскизы. Начнем с первых. К числу лучших статей, из собранных здесь, принадлежат те, где он критикует Горького, показывая глубину морального падения сперва словно бы и обещавшего многое писателя; справедливо уничтожает современного сверхнигилиста Зиновьева (причем попутно достается и литературному хулигану Синявскому) и дельно анализирует Чехова, выявляя факт, что сей кумир интеллигенции, в сущности ее весьма ядовито разоблачал и, видимо, в душе глубоко презирал.
Касаясь Блока, Нива сообщает нам нечто совершенно неожиданное: поэт умер будто бы от сифилиса! Причем он ссылается на подлинные документы, прочитанные им в советских архивах, и утверждает, что принятая картина предсмертной болезни Александра Александровича совершенно искажена. Если это верно, то, безусловно, вносит важные данные в наше представление о жизни и творчестве певца «Двенадцати» (хотя сведения эти – неприятного и даже неопрятного свойства…). Но верно ли это? Подождем подтверждения…
Этюд об А. С. Грине слегка разочаровывает, хотя иностранный славист и судит о нем с похвалой. Трудно понять его пренебрежительный отзыв о таких маленьких шедеврах, как «Корабли в Лиссе» и «Алые паруса»; хотя мы и разделяем его восторг перед «Бегущей по волнам». А вот скверно, что он путает название городов Гринландии, и пишет Гель гу, вместо Гель гью, и даже Зубаркан, вместо Зурбаган (!).
Вообще, мелких технических ошибок можно под пером Нива обнаружить предостаточно. Например, разбирая рассказ Чехова «Архиерей», он несколько раз подчеркивает, будто бы центральный персонаж очень стар. Тогда как у Антона Павловича, напротив, ясно сказано, что преосвященный Петр еще весьма молод; у него, между прочим, еще есть, в ходе повествования, мать, которой суждено сына на долгие годы пережить. Ради краткости, обойдем, – не без сожаления, – молчанием отзывы Нива о Пушкине, Гоголе, Толстом, Гончарове и Розанове, – часто интересные, порою правильные, а порою сомнительные, – и сосредоточимся теперь на его политических высказываниях (которые нередко отражаются, – и преимущественно в плохую сторону, – и на его литературных позициях).
Одобрим его решительно отрицательный взгляд на Ленина и Сталина, и, еще более, – на Кюстина и на последователей сего последнего. Но вот, что худо, это его пренебрежительное отношение к нашей второй эмиграции. Он ее до такой степени игнорирует, что даже называет (неоднократно) теперешнюю третью волну второй эмиграцией!
Немудрено, что лагерная тема в русской литературе для него начинается прямо с Солженицына; Шаламова и Гинзбург, С. Максимова, Б. Ширяева и даже И. Л. Солоневича для него как бы не существовало… Тем более уж, понятно, более мелких величин (в том числе и из первой эмиграции; скажем, Бессонов).
О писателях старой эмиграции, Нива трактует не раз, но весьма несправедливо расценивает их вес, отводя главное место Б. Зайцеву, Н. Берберовой и особенно В. Набокову, и не упоминая совсем И. Шмелева (ни, уж, разумеется, П. Краснова!), и почти никого из поэтов, среди которых были и замечательные. На первую эмиграцию (второй, как мы уже констатировали, он просто не видит!) он смотрит сквозь вовсе затемняющие зрение очки: с безоговорочным сочувствием левым, «либералам» и брезгливым неодобрением правым.
Специально раздраженного отзыва удостоились у него русские в Аргентине: там собрались, по его мнению, «заскорузлые монархо-фашисты»…
Ну да Бог с ним, с господином Нива и с его химерами! Будем ему благодарны за то дельное, что он все-таки говорит. В частности, поставим ему в заслугу его откровенное презрение к американской вульгарной массовой культуре, – вернее, антикультуре, – поработившей ныне Европу и активно протягивающей щупальца к России. Когда речь об этой псевдокультуре, он не в силах скрывать свое отвращение, – хотя оно, в теперешних условиях не модно и даже не выгодно.
G. Nivat, «Vivre en russe» (Lausanne, 2007)
Ha 490 страницах большого формата, известный французский славист Жорж Нива предлагает нам весьма разнообразный материал, как бы подводящий итоги его опыту изучения русских языка и литературы. К числу самых интересных его наблюдений принадлежит описание начала его увлечения Россией – через изучение русского языка. Чрезвычайно любопытна картина, даваемая им, французских славистов разных поколений и разных толков.
Он метко и справедливо констатирует, что в их среде доминировало представление, будто советский строй утвердился навеки (что побуждало их идти на всяческие идеологические уступки большевизму) и что крах коммунистической системы застал их врасплох.
С сочувствием отмечаем его убеждение, что объединение Европы невозможно без включения в ее состав России. Хотя иной вопрос: насколько России нужно вхождение в подобное политическое объединение?
Автор подробно обсуждает сложные вопросы, такие как положение демократии в России и в Западной Европе, отношение к национальным меньшинствам в России и в Америке, особенности истории России до революции и потом, не всегда находя правильные ответы.
Бросая взгляд на русскую литературу, он разбирает творчество Достоевского и Толстого, Блока и Андрея Белого, эмигрантских писателей как Ремизов и Шмелев, советских как Солженицын, Пастернак и В. Гроссман (и менее значительных как Улицкая, Горенштейн) и даже русских, писавших на французском, как Владимир Волков.
Говоря о Достоевском, он целиком прав, указывая на огромные заслуги его второй жены. Но нас удивляет, что в числе его верных друзей он называет Страхова[661], являющегося, как известно, создателем гнусной клеветы о великом писателе.