Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 147)
Не знаем, чему приписать изобилие ошибок, иногда, возможно, просто опечаток, а в других случаях скорее небрежности составителя книги. Например, в нескольких местах Император Александр Первый упомянут как царь-освободитель и как жертва покушения. Тогда как речь явно идет об Императоре Александре Втором.
Роман В. Волкова на русском названный «Операция "твердый знак"» во французском варианте носит имя «Le montage», а не «Le retournement» (это на самом деле другое его произведение). Жуткое стихотворение «Attis» написано Катуллом, а не Салюстием[662]. Коробят порою фонетические написания фамилий вроде Chvartz вместо Schwarz. Удивляет упоминание С. Мельгунова (крупного историка и политического деятеля) в форме «журналист Мельгунов». И курьезно написание Rurikovides, являющееся амальгамой русского «Рюриковичей» и общепринятого за границей Rurikides.
Нива несомненно любит Россию и желает ей добра. В числе людей, на которых он возлагает надежды в отношение ее будущего, он указывает молодых священников и приходских деятелей, трудящихся часто в провинциальной глуши. Однако он лишь мимоходом упоминает о направлении деревенщиков, и ни словом о столь замечательном писателе, как Солоухин! Уделяя куда больше внимания писателям значительно более слабым, но зато считающимся «прогрессивными».
Не будем требовать слишком многого от иностранца; он пытается понять нашу страну и наш народ; и если не всегда вполне достигает цели, следует быть ему благодарным за то, что он делает.
Свет во мраке
Мы отмечали уже, по поводу работы Э. Бройде о Чехове, острую нужду для будущей России, да и сейчас для эмиграции и тех в СССР, кому заграничные издания доступны, в настоящей истории русской литературы. Увы, почти все ныне имеющееся засорено ошибочными идеями, с легкой руки дореволюционной левой интеллигенции и ее зарубежных эпигонов с одной стороны, и советских фальсификаторов с другой.
Ценным вкладом в дело является книга профессора В. Ильина[663] «Арфа Давида» (том 1, «Проза», Сан-Франциско, 1980). Написанная ученым с широким кругом знаний, – литературоведом, богословом, философом и музыковедом, – она, самое главное, составлена с национальных и религиозных позиций. Хотя, конечно, это еще не есть полный курс русской литературы, а лишь общий взгляд умного, глубоко образованного и одаренного верным художественным вкусом человека на историю нашей словесности вообще, иллюстрированной отдельными примерами из творчества ее наиболее выдающихся деятелей.
Труд Ильина построен на решительном отвержении материалистического и прогрессистского подхода, восторжествовавшего, к несчастью, в российской критике со времен Белинского. Оговоримся, что, разделяя вполне убийственные, – и особенно блестящие благодаря в высокой мере присущему автору чувству юмора, – нападки Ильина на Писарева, Чернышевского, Добролюбова и иже с ними, мы не думаем, чтобы он был прав, отказывая в таланте самому Белинскому. Неистовый Виссарион проделал за сравнительно недолгую жизнь длинную эволюцию налево, и под конец, действительно, дошел до безумных и ничем не оправдываемых поступков вроде знаменитого письма Гоголю. Но стоит перечитать его сочинения, чтобы убедиться, что многое у Пушкина, Лермонтова и других своих современников он сумел понять с большой проницательностью, не будучи никак лишен эстетического чувства.
Особо отметим специальное внимание, уделяемое в книге, струе, которая здесь именуется оккультно-мистической. О ней, в частности, комментируя рассказы Тургенева, Ильин констатирует: «Но если Чехов едва только коснулся "стихии чуждой, запредельной", то лучшие вещи Тургенева целиком погружены в эту стихию, а некоторые из них представляют настоящие поэтические откровения в этом роде, как, например, "Призраки", "Песнь торжествующей любви", "Клара Милич"».
Действительно, данная линия развития, к которой принадлежат перлы, как «Пиковая Дама» Пушкина, «Штосс» Лермонтова и «Портрет» Гоголя, продолжается до самой революции, отражаясь у Короленки (о каковом Ильин отзывается чересчур сурово) и Сологуба; и безусловно, ее надо бы было основательно исследовать (в «Арфе Давида» о ней высказано не очень много, но все, что есть, – подлинно глубокое и интересное).
Начиная с некоторых экскурсов в допетровскую письменность (в частности, касаясь любопытного «Сказания о Савве Грудцыне»), автор дает обзор прозы Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого и Чехова, подробно останавливаясь на Гончарове.
Более своеобразны отрывки, посвященные сравнительно менее знакомым широкой публике литераторам, как Лесков, Ремизов, Розанов, Леонтьев и Андрей Белый. Оригинален и включенный сюда анализ стиля русских философов (В. Соловьева, о. Павла Флоренского). Последний раздел содержит восторженный (на наш вкус, даже чрезмерно!) отзыв о «Докторе Живаго» Пастернака.
К недостаткам книги отнесем свойства, какие русские парижане могли и прежде наблюдать в блестящих лекциях и статьях покойного Владимира Николаевича (в том числе и в серии превосходных очерков по русской литературе в журнале «Возрождение»): ему случается увлекаться. Трудно согласиться с его мнением, что у Гринева образование было скудным и что писал он мало чем лучше Савельича. Ведь «Капитанская дочка» составлена как воспоминание Гринева! – а лучше-то слога от русской речи требовать нельзя… включая и чудные в ней стихи (умышленно стилизованные в духе эпохи). Да и Гончарова не вполне законно сравнивать по натуре с Обломовым: как никак, он совершил кругосветное плавание на фрегате «Паллада», бывшее в те годы трудным и даже опасным.
Удивляет несколько и высокий отзыв о критических статьях В. Соловьева; он, как ни грустно, о Пушкине и Лермонтове высказывался неглубоко и даже не слишком умно (впрочем, сам Ильин признает, что он к ним был несправедлив).
В целом, концепция русской истории и русской литературы у Ильина сугубо индивидуальна, что и составляет ее очарование, хотя не все его оценки каждому читателю подойдут. Нас, скажем, коробит повторение избитого, но прочно укоренившегося обвинения дворянству, получившему при Екатерине Второй указ о вольности и якобы освободившемуся от службы государству. Указ-то на деле не помешал ему и дальше умирать на всех полях сражений, больших и малых, ведущихся Российской Империей, и внести весьма значительную лепту в формирование русской науки и русского искусства, создав заодно ту великую литературу, о коей в «Арфе Давида» идет речь. А оное совершить без некоторого минимума досуга и свободы, пожалуй, никому бы не удалось.
А. Беннигсен, «Мусульмане в СССР» (Париж, 1983)
Книжка вдохновлена не любовью к мусульманам, а палящей ненавистью к России. Страсть не считается с логикой и здравым смыслом; потому разумного человека г-н Беннигсен[664] ни в чем не убедит. Разделят его мнения лишь те, кто сами заранее тоже ненавидят Россию, по эмоциональным побуждениям или из политического расчета (часто, заметим, ложного и глупого). Пристрастность и несправедливость автора так и бьют в глаза. Вот он разбирает отношения между дореволюционным русским правительством и подвластными ему мусульманами. По его словам, в этой области существовали три метода. Первые два он резюмирует следующим образом:
«1) Кооптация элит. Это политика привлечения мусульманской элиты: земельной знати, торговой буржуазии и даже духовенства – без принужденного обращения в христианство… проводилась Иваном Грозным в татарских областях на Волге и в Сибири и особенно Екатериной Второй в Крыму и в отношении казанских татар и жителей казахских степей… Екатерина Вторая постаралась завоевать симпатию своих мусульманских подданных… всем мусульманам была предоставлена полная свобода вероисповедания… Самые плодотворные результаты эта политика принесла в отношении татарского купечества… Татарская диаспора достигла небывалого дотоле экономического расцвета… Местная кабардинская знать была, со всеми ее привилегиями, принята в ряды русского дворянства, а правящий слой казахских степей, феодальное дворянство монгольского происхождения, не считаясь формально русским, сохранил свое привилегированное положение, оставаясь богатым и влиятельным. Большинство их, а среди них этнограф и писатель Чокан Валиханов[665] и некоторые другие потомки Чингиз-Хана, были убежденными «западниками» – сторонниками тесного сотрудничества с русскими…
2) Политика изоляции. В Дагестане и Туркестане русские приняли диаметрально противоположную политику. Они стремились не приручать местную элиту, но, напротив изолировать данные территории, «охранять» от любого внешнего влияния, будь то русского, персидского или татарского. На Северном Кавказе… власти воздерживались от любого вмешательства в дело горцев, довольствуясь поддержанием порядка и законности. Мелкая местная аристократия… сохраняла свои привилегии и лояльность к дому Романовых».
Решительно непонятно: чем же недоволен Беннигсен? За что он мечет громы и молнии против русской монархии? И в чем, собственно, он ее обвиняет? Казалось бы, оба описанные метода вполне гуманны и глубоко целесообразны. И уж, во всяком случае, в них нет ни малейшего следа национального угнетения или какого-либо геноцида! Привлекая к сотрудничеству местные национальные элиты, власть их приобщала к мировой культуре, и тем подготовляла культурный расцвет на местах; что отчасти и произошло, о чем и сам Беннигсен упоминает (даже в сфере мусульманского богословия!). Что же до предоставления народам Средней Азии права жить по их собственным законам, избегая нарушить их быт, – не представляет ли оно собой реальное осуществление самой широкой национальной автономии?