Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 149)
Ненавидит Хазанов всякую Россию: прошлую, теперешнюю и будущую; крестьян, дворян, даже старую левую интеллигенцию, – за то, что верила в народ. Правда, он о себе утверждает, будто любит Россию – извращенною любовью. Не надо нам такой любви!
Спорит автор «Идущего по воде» со своими противниками своеобразно: навязывает им бредовые высказывания, а потом за оные громит. Вроде того, что, мол, все немцы ответственны за Гитлера, а русские не ответственны за Сталина. Но мы ничуть не виним немцев того типа, как Штауфенберг за национал-социализм. Хотя Гитлеру не пришлось столько народу истребить, как большевикам. И всех русских винить за Сталина, – вовсе уж несообразно с правдой.
Хазанов неустанно повторяет, что он, мол, еврей. Приходится напоминать себе, что были и есть евреи, как Н. Мандельштам, Ф. Светов, Н. Коржавин, способные понимать и любить Россию, и которых мы уважаем. Как выражался Пушкин:
Но скажем прямо: если будут когда созданы специальные курсы для русских антисемитов, – советуем каждому дать в руки книжку Хазанова. Читая ее, у всякого русского кулаки сжимаются…
Б. Хазанов, «Миф Россия» (Нью-Йорк, 1986)
Книга является, в своем роде, обманом публики: автор просто переписал свое прежнее сочинение, «Идущий по воде», добавив пролог и несколько незначительных очерков (в частности, воспоминания о концлагере) и выкинув заодно кое-что из прежнего. Войдем в положение читателя, почему-либо интересующегося творчеством Хазанова: купив этот томик, он с досадою увидит, что потратил деньги зря, на приобретение сборника, уже ему знакомого, а то и имеющегося в его домашней библиотеке. Но, очевидно, какие-то влиятельные круги считают мысли Хазанова столь важными, что их необходимо елико возможно шире распространять и русскому Зарубежью навязывать.
Трудно с такою оценкою согласиться. Займемся одним прологом, – он, все же, свежий товар, а не лежалый. Писатель настойчиво долбит, что никогда не желал быть русским патриотом, хотя, мол, советское правительство этого от него требовало. Сии рассуждения представляют собою фальшь или недоразумение. Поговорка гласит: «Насильно мил не будешь». Принудить вообще ни к какому чувству нельзя. Можно заставить так или иначе действовать; а что человек испытывает в душе, решает он сам. Мы, например, любим Россию не потому, что нам кто-то велел, а потому, что так подсказывает сердце, и мы иначе не можем. И Хазанов нас не отговорит.
Вот эта любовь, она-то и есть патриотизм; который ничего не имеет общего с советским патриотизмом. Мы любим русский народ и нашу страну, а большевики суть их худшие враги и мучители. Потому и ностальгия для нас вполне реальное переживание, в отличие от голландца, неверно цитируемого Хазановым (тоска по родине по-голландски называется heimwec, а не Heimweh).
Хазанов в мельчайших деталях описывает, как уезжал из СССР. Мы не уезжали, мы отступали перед надвигающимся врагом. И мы хорошо знали, против кого воюем: против большевиков. Когда нас упрекают в борьбе против русских, ответим: всякая междоусобная война такова, всякий бунт и всякая революция или контрреволюция.
Напрасно автор книги кричит: «Никакого реального
В тени Сервантеса
Изданная имеющим недобрую славу издательством Чалидзе в Нью-Йорке, в 1982 году, книжка Ю. Айхенвальда[667] «Дон Кихот на русской почве» вписывается в тот же ряд мерзкой антирусской макулатуры, что и уже нам известные творения Хазанова и Горенштейна.
Образ Дон Кихота – один из самых благородных в мировой литературе, и естественно им восхищаться. Тем более скверное, темное дело – употреблять фигуру хитроумного ламанчского идальго в виде плети для стеганья России. А именно так г-н Айхенвальд и поступает.
Мы тут не найдем (как бы можно было ожидать, судя по названию) сколько-нибудь полезных сведений о переводах или изданиях романа Сервантеса у нас на родине. Зато, на каждом шагу, отталкиваясь от слов донкихотство или (изобретенное самим сочинителем) кихотизм, мы наталкиваемся на поношение русских писателей и мыслителей, русских царей, русской государственности и русского патриотизма во всех его проявлениях. Автор сердечно ненавидит Пушкина (но благоговеет перед Синявским!), и еще больше Гумилева. Почти для каждого из русских Государей (начиная с Екатерины Великой) он изыскивает грубые оскорбления. Когда же доходит до Белого движения, то впадает в прямую истерику: они-де только и занимались поркой населения шомполами, – и он вываливает полный джентльменский набор нелепостей на эту тему, уже сданный в архив даже большевиками. Специально ему ненавистен почему-то Колчак.
Царская Россия сводится для него к погромам, якобы организовывавшимися жандармами. Христианство, и особенно православие, вызывают у него патологические содрогания от ярости.
Герои для него суть в первую очередь Чернышевский, да еще отчасти Чаадаев (не вполне заслужено), в коем он видит врага России, как и он сам.
Мало кто найдет в себе терпение прочесть 357 страниц нудной и беспомощной по форме белиберды (а это еще – только первая часть!), которую нисколько не выручают натянутые красивости стиля в типичном для третьей волны духе. Чувства юмора или остроумия природа автору не отпустила; он их заменяет наглой глумливостью, быстро становящейся для читателя непереносимой.
И благо тем, кто остановится на первых же главах! Атмосфера смрадной лжи, черной клеветы сгущается чем дальше, то больше.
Советская печать, при всей своей бесчестности, таких грубых и глупых гадостей, как здесь, уже не публикует. Центр поношения русского прошлого, русской религии, русского национального характера переместился за границу. Здесь за сию работу хорошо платят.
Советуем публике порождение пера Ю. Айхенвальда в руки не брать, тем паче не покупать. К великому испанскому романисту и к его герою сей труд (научным оный именовать нельзя; разве что – псевдонаучным) не имеет почти никакого отношения. И если он чем-либо вообще интересен, то лишь как образец гнусностей, до каких способен дойти желчный русофоб, не стесняемый, к несчастью, ни малейшими ограничениями цензуры.
Ненавистник России
Перед нами две книжки Ю. Дружникова: «Узник России», о Пушкине, изданная в неизвестном нам городе Орендж в Коннектикуте в США в 1992 году, и «Ангелы на кончике иглы», изданная в Москве, в 1991 году, где описывается быт редакции некой подсоветской газеты в брежневскую эпоху, с интригами, развратом, взаимными подсиживаниями и прочими прелестями жизни под властью большевиков.
Казалось бы, что между этими сюжетами общего? А вот, обнаруживается нить, четко проходящая через оба произведения: озлобленность автора против России, любой России, прошлой, теперешней и будущей, какова бы она ни была.
В первой из данных книг сочинитель ставит себе вполне невыполнимую задачу: доказать, что Пушкин не был ни русским человеком, ни русским патриотом, и даже, по мере возможности, то, будто он ко своей родине относился враждебно. Несмотря на старания и изобретательность автора на все его аргументы хочется ответить: «Ну, и что ж?»
В нынешних сварах, внутри и вне Эрефии, левые все время стремятся подкинуть правым отрицание Пушкина по мотивам его нецеликом русского происхождения. На деле, сколько мы знаем, никто из правых, хотя бы даже из крайних экстремистов, в такую ловушку не попадался. Напротив, «Узник России» как раз и сфабрикован, чтобы подобную концепцию развить. И, похоже, какие-то силы очень бы не прочь отнять у русского народа его самого великого и самого популярного поэта.
Но мы знаем, – и радуемся тому! – что имперская Россия имела поэтов, писателей, полководцев, государственных деятелей разного происхождения; кто же требовал от них этнической чистоты? Кому она вообще нужна? Это только г-н Дружников претендует, будто она важна. Даже немцы (оставляя в стороне их юдофобию) к своим выдающимся людям таких запросов не предъявляли.
Впрочем, если применить сию расистскую логику хотя бы на Западе, то немецкая, английская, французская литература тоже потеряют многих из деятелей своей культуры, которыми они гордятся.
Кроме того, что Пушкин был на одну шестую или восьмую негром, Дружников разоблачает, что он с детства хорошо говорил по-французски. Так это был общий грех нашей аристократии, нашего дворянства, а так и широких слоев интеллигенции; и это им не мешало умирать за отечество на полях сражения, отстаивать его интересы в дипломатических переговорах, бороться за просвещение и благоденствие внутри страны.
Почему бы не прибегнуть к самому простому критерию, не поставить вопрос, кем они сами себя считали? И на это мы найдем непреложный ответ, тот же, что и о Пушкине лично: все они были «русские душою».