Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 144)
Но вот бы вы и рассказывали по правде! Мы бы не осудили, и наоборот стали вас больше уважать. А вот вы хотите нас обмануть! Обманете кое-кого их старой эмиграции, и еще больше иностранцев, но не нас, знающих советскую жизнь.
Однако, коли лгать в одном, – часто приходится лгать и в другом. Говоря неправду о своем прошлом, вы вступаете на путь дезинформации свободного мира; и это – в пользу большевиков.
Опасный скользкий путь! По нему легко дойти до вовсе бесчестных и позорных вещей.
Правда о России
Самое замечательное в № 149 «Нового Журнала», – отрывок из книги польского зарубежного писателя И. Мацкевича «Победа провокации». Хорошо, что она должна скоро появиться по-русски; рекомендуем ее вниманию читателей. Тем же, кто может, еще больше советуем прочесть ее в подлиннике («Zwyciestwo prowokacji», Мюнхен, 1962).
Данный отрывок посвящен доказательству недопустимости отождествления СССР с прежней Россией: «Не рискуя можно утверждать, что СССР больше, чем только измененная старая Россия – он ее прямая противоположность».
Потому что, как говорит Мацкевич в другом месте: «Дореволюционная Россия была государством (даже по закону!), связанным с верой в Бога, государством, опиравшимся на христианскую мораль, частную собственность, свободную конкуренцию, капиталистическую экономическую структуру, индивидуализм личности и т. п.».
Любопытно и такое его рассуждение: «Неграмотность, с которой совершенно справедливо борются все народы мира, сыграла в Восточной Европе некую положительную роль. А именно: в дореволюционное время она лишала общественные низы той псевдокультуры, которая сегодня затопляет Запад, находя адресатов среди масс полуинтеллигентских или четверть интеллигентских. На Востоке, так называемое общество состояло до революции исключительно из высших слоев на уровне культуры, не уступающей наивысшему уровню западной культуры. Self-made-man[653] из низов общества сразу приобщался к этой культуре и начинал с чтения классиков, минуя всяких посредников».
Ю. Мацкевич, «От Вилии до Изара» (Лондон, 1992)
Надо сказать, на сей раз, спасибо издательству О.P.I., обычно кормящему публику посредственным, а то и ядовитым товаром, за выпуск в свет ценной и интересной книги: большого сборника статей разных лет замечательного писателя Юзефа Мацкевича, бесспорно лучшего польского писателя наших лет, да и одного из лучших современных писателей в мировом масштабе.
Он имел бы право применить к себе слова пушкинского Пимена:
Повествование его – летопись недавних еще годов, трагическая и жуткая. Во время Второй мировой войны Мацкевич оказался невольным зрителем истребления евреев немцами в лагере на Понарах близ Вильны.
Позже он присутствовал, по приглашению германских властей, в роли наблюдателя, на раскопках трупов польских офицеров, расстрелянных большевиками в Катынском лесу. Затем, уже по своей инициативе ознакомился и с другими страшными делами: ликвидацией чекистами подозрительных для них людей, – украинцев, русских и поляков, – в городе Виннице, и с выдачей Советам англичанами казаков в Лиенце. Таков, увы, лик нашей эпохи!
Мацкевич насмотрелся вдосталь на глупость и свирепость национал-социалистической политики на востоке Европы, порождавшей ненависть населения, сперва встречавшего германские войска как освободителей.
Крайнее неблагоразумие проявило неожиданно и литовское правительство, в момент, когда Вильна перешла в его руки от Польши, заменив, первым делом все вывески на польском языке таковыми на литовском, непонятном большинству жителей (литовцев в городе насчитывалось 3 процента).
О том, что такое большевицкий режим Мацкевич вразумительно рассказывает всем, кто не знает; мы-то знаем, и можем подтвердить его правдивость в каждом слове. Один из немногих иностранцев, он всегда сознает и указывает разницу между старой Россией и советской. Дадим ему слово:
«Когда мы сегодня используем по адресу большевицкого диктатора такие обвинительные эпитеты как "красный царь", или выражения вроде «даже при царе такого не бывало», подчеркивая при этом слово "даже", мы сознательно и тенденциозно фальсифицируем историю, поскольку в настоящий момент еще живут на свете миллионы людей, которые могут засвидетельствовать, что "при царе" было не только не хуже или даже не так же, как при коммунизме, но бесконечно лучше».
И, в другом месте: «Выводить "русский большевизм" из монгольских традиций – так же ошибочно, как выводить коммунизм из азиатских первоэлементов. "Русский большевизм" порожден коммунизмом, а коммунизм – родом из Западной Европы. Он родился не в зеленых степях, не на широких просторах безграничных полей и лесов, но в задымленных кирпичных закоулках европейских фабричных районов».
Со своими соотечественниками писатель разошелся и со стороны многих из них заслужил враждебность именно из-за таких высказываний и нескольких других еще пунктов. Главные заключались в том, что он с искренней симпатией относился к русским, пропитавшись русской культурой еще до распада нашей империи, и неуклонно проводил различие между «русскими» и «большевиками». Он с самого начала понял ошибочность надежд польских патриотов на западных союзников, которые и передали позже Польшу в руки Советов. И в дальнейшем, он неуклонно настаивал на необходимости борьбы с коммунизмом, как угрозой человечеству в целом; борьбы, которая должна бы была стоять выше национальных рамок и принимать форму антикоммунистического Интернационала.
Все то, что он говорил и повторял в десятках статей, лежащих сейчас перед нашими глазами, полно проницательности и мудрости. Но, на беду, мир, к которому он обращался, был глух к голосу разума; его предостережения оставались неуслышанными и напрасными.
Тщетно он обращался к польской эмиграции и к полякам под коммунистическим игом, к Западу, к папскому престолу… Везде он наталкивался на стремление к компромиссу с большевиками, ко сделкам в той или иной форме с Кремлем, к уступкам и попыткам примириться с красной чумой, к ставкам на еврокоммунизм, на «коммунизм с человеческим лицом» и т. п.
Как жаль, что смерть похитила этого выдающегося человека прежде нынешних событий, когда его зоркий взгляд и ясный ум могли бы всем нам, антикоммунистам, так сильно пригодиться!
Отметим, что перевод, сделанный Н. Горбаневской в целом очень хорош, без тех безобразных вывертов, какими нас сейчас угощают в области передачи польских имен и названий. Хуже обстоит с немецкими и португальскими именами; и вовсе уже плохо – с китайскими. Зачем навязывать Мацкевичу, интеллигенту, воспитанному в старых традициях, уродливые сверхмодерные написания, типа Чан Кайши или Мао Цзедун (вместо Чан Кай-ши и Мао Цзэ-дун)? Да и столицу Формозы лучше бы называть Тайпей, а не Тайбэй.
Выныривающее в одном месте странное племя язьвингов, по-русски в действительности называется «ятвягами». Средневекового польского короля можно, допустим, именовать Локоток или Локетек; но дательный падеж не будет Локетеку, а или Локотку или уж Локетку.
«Общие судьбы»
Всегда буду жалеть, что познакомился с творчеством Барбары Топорской[654] только после ее смерти. Я переписывался, однако, почти три года с ее мужем И. Мацкевичем, которого она пережила всего на несколько месяцев. Но я не подозревал тогда, что его жена – тоже писательница; я о ней узнал впервые по ее статье в польском журнале «Пшеглонд» и по ее эссе о Пастернаке, перепечатанном в русском переводе в «Континенте», каковые произвели на меня приятное впечатление своим справедливым, разумным отношением к России и русским. Четыре же книги Топорской в прозе попали в мои руки уже позднее.
Невольно первым импульсом было у меня искать в них сходства с произведениями ее мужа, но я сразу убедился, что такового нет, кроме единства политических взглядов, глубоких и умных, кое у них всюду налицо; да того, что они оба – писатели большого, выдающегося дарования. Тогда как могучий талант Мацкевича всегда похож на себя и его интересы вращаются в некой определенной сфере, Топорская, наоборот, многообразна: она совсем разная, когда переходит от одной вещи к другой, и даже в рамках того же самого сочинения у нее часто меняется стиль, структура повествования, взгляд на происходящее (недаром она любит вести рассказ от первого лица и – то от имени одного персонажа, то другого).
Ближе всего к обычным темам Мацкевича она подходит в повести «Мертвое зеркало», где действие, – как это постоянно бывает у него, – происходит в бывшем Великом Княжестве Литовском или, если угодно, в Западной Белоруссии, в годы последней войны. Советские партизаны даны правдиво и беспощадно: большевистская литература пытается теперь их идеализировать, совершенно вразрез с действительностью; возьмем, к примеру, роман В. Быкова[655] «Сотников», в котором, впрочем, некоторые блестки правды пробиваются.
Но если под пером Мацкевича рождаются преимущественно фигуры смелых борцов с большевизмом, то описываемые его женой люди терпят свои несчастья скорее пассивно. Не то, чтобы они бездействовали и уклонялись от выполнения долга (они, например, помогают бегству тех, кто спасается от советов в Германию) или сколько-то мирились с новым порядком; они просто несут свой крест, при большевиках и при немцах, и порою гибнут, с ужасом глядя на изменившийся вокруг мир, о котором в разбираемой повести Розалия Уцялло горестно думает: «Как это случилось, что всякая искренность, всякая правда стала злом; нужно лгать из страха, из ненависти, из любви; лгать на улице и лгать дома…»