Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 138)

Русскую интеллигенцию объединяет множество принципов и навыков куда более глубоких, чем политические идеи. Если поместить двух русских интеллигентов в среду иностранцев, хотя бы самых культурных, или в среду русских крестьян, можно быстро заметить, как много у них общего, хотя бы они на политической почве ненавидели один другого.

Башилов хочет обосновать утверждение, что интеллигенция была только в России и только после Петра, на факте, что слово интеллигент создалось в прошлом веке. Зачем понадобилось особое слово вместо слов «образованный человек»? – спрашивает он. Но это никаких затруднений не может вызвать в филологическом отношении. Слово обычно возникает в момент, когда понятие стало повседневным и ясно ощутимым, когда перифраза начинает казаться длинной и неточной, а нужда говорить о новом явлении, встречается на каждом шагу. XIX век в России увидел возникновение множества новых слов, в силу бурного роста русской культуры. Московская Русь не знала слов «литератор» или «публицист», но бесспорно литераторы и публицисты в ней были; не знала и слова «культура», а не думает же Башилов, что до Петра не было русский культуры? Здесь он вообще впадает в противоречие с самим собой, ибо с одной стороны признает Радищева типичным интеллигентом и, очевидно, допускает существование интеллигентов самое меньшее с петровских времен, а с другой стороны, считает, что нельзя применять этого термина к эпохе, предшествовавшей тому, как Боборыкин его ввел в оборот.

Башилов настойчиво желает употреблять слово интеллигент по-своему, и когда ему указывают, что так-то и так-то говорит вся Россия, он надменно отвечает, что обыватель ему не указ. Каждый может выдумать свой собственный язык, но рискует при этом, что его никто не будет понимать, и имеет мало шансов навязать свое употребление всем. Вот почему лучше стараться говорить, как все. Не странно ли слышать сообщение, что ни Достоевский, ни Чехов не были интеллигентами? Они бы удивились, узнав это; оба себя многократно так называли, и, например, в недавние дни чеховского юбилея мы в десятках статей, и русских и иностранцев, читали, что Чехов – типичнейший русский интеллигент. Да это, вероятно, и правильно. Но что уж! Не интеллигентом оказывается даже Милюков… за то, что верил в эволюцию.

Огромное впечатление на Башилова произвела теория, расцветшая одно время в русской интеллигенции, особенно уже в эмиграции. Теория сводилась к произвольному исключению из рядов интеллигенции всех правых и к закреплению этого звания лишь за крайне-левым сектором образованного слоя. В оправдание занимавшимся этой странной игрой ума, скажем, что они, должно быть, не слишком сами всерьез ее принимали. Но если бы они в это и искренне верили, все равно остается очевидным своекорыстный и эгоистический характер подобной схемы, отводившей ее авторам совершенно исключительную роль в русском обществе.

Отметим здесь один из парадоксов Башилова. Он всячески шельмует русскую интеллигенцию, а автор этих строк пытается ее в меру сил защищать. Но вдруг Башилов, наоборот, становится сам в позу паладина интеллигенции и обвиняет меня в нежелании считаться с мнением ее «самых авторитетных представителей» и в отказе «в чем-либо соглашаться с левыми». Грустное недоразумение! Мне и в голову не приходило «ни в чем не считаться с мнением компетентных людей лишь оттого, что они левые». Бесспорно, когда Федотов говорит о богословии, Бердяев о философии, в их высказываниях есть много ценных данных и ряд правильных мыслей. Но даже и тут они могут ошибаться. Когда же группа левых интеллигентов вдруг приписывает себе исключительное право на звание интеллигента вообще – я могу в том усмотреть только ни на чем не основанные самомнение и фанатизм. Попробуй правые себя возвести в единственные хранители интеллигентской традиции – будет тоже глупо. Вы претендуете на звание русского интеллигента? – как бы говорит он «левым», – ну и берите его себе, а мы, правые, от него отступаемся. Вот, например, коммунисты во Франции, или даже большевики в России пытаются изобразить себя патриотами. Может быть, отдадим им и это имя, а себя признаем врагами собственного отечества?

Остановимся еще на странном преклонении Башилова перед авторитетами. Он несколько раз с искренним возмущением, чуть ли не с ужасом, указывает, что я расхожусь взглядами с И. Л. Солоневичем. Ну и что же такого? И. Л. Солоневич – не Ленин и не Сталин, и никакой опасности подобное вольнодумство для меня не представляет. Я ему самому при его жизни возражал в письмах и печатно по другим вопросам, в чем он ничего недопустимого и не находил. Впрочем, таких вещей, как Башилов, Солоневич, все же не писал никогда. У Башилова же есть склонность, в каковой он, вероятно, сам себе не отдает отчета, приспособлять мнения авторитетов к своим собственным. Результаты бывают иногда, мягко выражаясь, неожиданные. Всем известно, что Пушкин благоговел перед Петром, поклонялся ему, – а у автора «Незаслуженной славы» он оказывается суровым критиком Великого Императора. Некоторые авторитеты Башилова притом же несколько сомнительны. Так, он многократно ссылается на «замечательного историка» Куренкова[638]. Книги этого последнего, как будто, еще не опубликованы и, во всяком случае, нам неизвестны. Но то, что из них приводит Башилов, у нас вызывает серьезные опасения. Находились и прежде ученые, пытавшиеся доказать, что варяги были не норманны, и что русские – не славяне; но результаты оказывались всегда плачевны. По поводу кое-каких статей Куренкова не так давно П. Е. Ковалевский в «Русской Мысли» писал, что их «можно рассматривать только, как курьез». Мы думаем, он совершенно прав.

Русская интеллигенция всегда была и остается чрезвычайно многообразной в своих политических воззрениях. Нередко можно было встретить в составе одной семьи совершенного атеиста и пламенно верующего человека, иногда монаха; революционера-террориста и сторонника неограниченной монархии; более того, находились люди, которые за свою жизнь сами проходили все эти фазы, двигаясь одни справа налево, другие слева направо. Что уж и говорить о различиях во взглядах среди студентов одного университета или среди их профессоров! Ожесточенность и увлечение, с какими русские интеллигенты спорят между собою везде и всюду, – одно из явлений, более всего поражающих иностранцев. При всех расхождениях, однако, общее для интеллигенции почти без изъятия – это страсть к свободе мысли и решительное нежелание, чтобы им «фельдфебеля в Вольтеры дали». Именно поэтому интеллигенция не может никогда примириться с большевизмом.

Башилов совершенно неверно рассматривает преследование интеллигенции при большевиках, особенно в первые годы советской власти, как травлю, организованную одной частью интеллигенции против другой. Если у большевиков в рядах и было некоторое количество интеллигенции, то они явно опирались в тот момент на некультурные массы, и старались их бросить против непокорного образованного слоя. Вообще, что нужно бы было большевикам, это – заменить неудобную интеллигенцию, с ее привычкой думать по-своему, послушной им полуинтеллигенцией. Но все их попытки в этом направлении неудачны: из свежесфабрикованной полуинтеллигенции быстро отстаивается новый слой настоящей интеллигенции, а старую все никак не удается окончательно добить – слишком уж она оказывается нужной для практических целей.

Взвесим, к каким результатам могла бы привести система Башилова, при которой принадлежность к интеллигенции определялась бы политическими взглядами. Во-первых, различные политические группы и партии стали бы наперебой объявлять себя единственными подлинными интеллигентами, отнимая это название у противников. Для Башилова интеллигенты – только левые и все левые. Но с таким же успехом эсеры, меньшевики, или даже коммунисты могут объявить интеллигентами только себя. Между тем, если придерживаться общепринятого определения интеллигенции или по образовательному цензу, или по занятию интеллектуальным трудом – можно чересчур расширить это понятие, или сузить его до высшей элиты, но общая идея во всяком случае сохранится. С другой стороны, для Башилова степень образования теряет значение; он прямо говорит, что среди левых деление на полуинтеллигенцию и интеллигенцию несущественно. Идя дальше, получится, что довольно быть социалистом, записаться в ту или иную революционную партию, чтобы стать интеллигентом, хотя бы не пройдя и средней школы. Так можно докатиться до полной бессмыслицы.

Сохрани нас Бог отподобных нелепостей. Нет, в действительности, – чтобы ни говорил Башилов, – и Победоносцев[639], и Катков[640], и славянофилы, и Данилевский[641], и Леонтьев, и Тихомиров[642], и Достоевский бесспорно принадлежали к интеллигенции, как принадлежали к ней и Белинский, Чернышевский или Михайловский[643]. Если бы часть «левой» интеллигенции захотела доказать, что, например, Победоносцев, являющийся для нее своего рода жупелом, не был интеллигентом, это была бы трудная задача. Ссылки на образовательный ценз тут не помогли бы, а ссылка на партийные взгляды была бы просто смешна. Мало ли у кого какие взгляды, и кому они не нравятся! Самое умное было бы пытаться доказать, что-де комплекс этических идей у Победоносцева был иной, чем у массы интеллигенции, – но уж очень это шаткий критерий. Лучше к нему не прибегать. Нам, например, очень неприятно признать Ленина интеллигентом, но думаем, что иначе нельзя, – хотя, несомненно, этические идеи Ленина и всех интеллигентов-большевиков резко расходятся с нормами остальной интеллигенции.