Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 139)
Звание интеллигента нельзя отнять постановлением какого бы то ни было суда. Оно столь же неотъемлемо как, скажем, имя русского. Какой ареопаг может его лишить? Во всяком случае, изумительно, когда Башилов самовольно присваивает эту прерогативу себе.
Мы старались до сих пор говорить об идеях Башилова, сколь возможно объективно и не становясь ни на какую определенную политическую точку зрения. Но его книга написана с политической установкой, и по справедливости, об этой установке надо кое-что сказать. Башилов поставил себе ложную задачу, и в результате оказывает своим сочинением плохую услугу монархическому лагерю, к которому принадлежит. Он мог бы, с пользой для своих, подвергнуть критике «левую» часть интеллигенции, прошлой и нынешней, и показать важность роли «правого» ее сектора; это могло бы быть и интересно, и убедительно. Вместо того, он взялся охаивать всю интеллигенцию в целом. Действуя на пользу противника (недаром он все время ссылается на очень «левых» философов и журналистов), идя дальше, чем они, он договорился до исключения из числа русской интеллигенции всех консервативных мыслителей! Хуже того, своим осуждением интеллигенции in corpore[644], он вызовет у многих читателей резкое отталкивание от монархической идеи: кому нужна такая монархия, скажут они, которая ополчается против интеллигенции, осуждает вековые усилия русской мысли и зовет к опрощению, чуть что не к беготне на четвереньках? Еще несколько подобных книг, и дело русской монархии будет основательнейшим образом скомпрометировано.
Согласимся, по крайней мере, с одной из мыслей, высказанных Б. Башиловым: «Желать блага – это еще не значит делать благо».
Юлия Сазонова,
«История русской литературы»,
Древний период, том I–II (Нью-Йорк 1955)
Это, – если не самая лучшая из книг, выпущенных Чеховским издательством за все время его деятельности, то во всяком случае одна из лучших. Притом, вероятно, самая полезная.
Как правило, русская интеллигенция, хорошо зная нашу литературу, начиная с XIX века, о древней русской литературе имеет крайне туманное представление. Все общие курсы русской литературы разбирают этот период очень скупо и, обычно, в отрывочной форме, не говоря уже о том, что многие открытия и важные сдвиги в изучении Киевской и Московской Руси и их культурных памятников до сих пор ни в каком из подобных курсов не могли найти отражения.
Книга же Сазоновой[645] дает не только самый современный анализ древней русской литературы, но дает его в форме, безо всякого преувеличения, блестящей. Будучи написана прекрасным литературным языком, ее работа, никогда не впадая в педантизм, не обременяя читателя лишними подробностями, в то же время стоит на высоком уровне, касаясь всех, имеющих значение, сочинений и всех умственных течений в России от языческих времен до царствования Иоанна Грозного включительно.
Качество изложения таково, что книга читается с бóльшим увлечением, чем роман. Чрезвычайно широкое образование автора сказывается во множестве интереснейших аналогий с поздней русской литературой и с литературой западных стран – испанской, португальской, итальянской и т. п. – и даже восточных, всегда приводимых кстати и сжато, не отходя от основного сюжета.
Курс Сазоновой незаменим для всех, интересующихся предметом, а им должны бы интересоваться все без исключения русские люди, и он прямо необходим для всех преподающих или изучающих русскую литературу. При этом по своей простоте он пригоден для средней школы, а по своей полноте – для высшей. И для школьников, и для студентов, русских и иностранцев, книга может служить превосходным учебником.
При очень строгой критике в вину автору можно поставить в первой части попытки несколько грубого социологического анализа былин и сказок; во второй части этот недостаток исчезает и уступает место строгой объективности и научности. Впрочем, он нигде не портит серьезно этого замечательного произведения, автор которого показывает себя не только большим специалистом в своей области, но и настоящим русским человеком с живой любовью к Родине, с высоким и горячим чувством патриотизма и с нашим народным чувством юмора.
Эти свойства прекрасно помогли Ю. Сазоновой схватить самой и объяснить читателю многое, что для солидных немецких и английских литературоведов, даже при самом основательном знании текстов и фактов, в большинстве случаев остается «запечатленной книгой».
Силы света и тьмы
В основу новой книги Д. Панина «Созидатели и разрушители» (Париж, 1983) положена идея, заключающая в себе, несомненно, некоторое зерно истины: о наличии в природе двух людских типов, охарактеризованных в самом начале сочинения, и об их отражении в русской истории.
Вряд ли, однако, трезво было бы прилагать данную схему к жизни чересчур буквально и прямолинейно. Если мы допустим у человека свободу воли, то полученные им от Провидения способности он всегда может обратить по своему выбору на дело добра и зла.
Алданов говорил, не без основания, что большинство крупных русских ученых, да и вообще выдающихся людей, являлись, в сущности, умеренными консерваторами.
С другой стороны, если мы возьмем, например, двух самых больших поэтов дореволюционного периода, то из них Блок представлял доведенный до предела тип разрушителя, тогда как, Гумилев воплощал в себе ярко выраженного охранителя. Перейти к более ранней эпохе, – Некрасов был бунтарь, А. К. Толстой – либеральный консерватор с отчетливыми чертам и созидателя. То же и в прозе: напрашивается противопоставление Л. Толстого и мучившегося подлинным светом правды, – не потому ли наделенного даром пророчества? – Достоевского.
Обращаясь же к интеллигенции технической, мы видим, что дело обстоит и еще куда сложнее: в мировом и русском масштабе мы встречаем талантливых специалистов с разными взглядами, от реакционеров до революционеров. Среди шестидесятников базаровского склада нетрудно бы назвать безусловно компетентных в своей сфере врачей, инженеров, педагогов и исследователей. Террорист Кибальчич[646] был, по многим отзывам, изобретателем с проблесками гениальности.
Вопрос о служении добру или злу сильно запутывается тем фактом, что люди значение этих слов весьма по-разному понимают. Последовательных и сознательных служителей зла не так много; открытых и того меньше. Хотя они, может быть, и самые страшные. Да ведь и категория бунтаря или лояльного гражданина есть нечто не вполне определенное. Например, при таком строе, как большевистский, все порядочные люди оказываются в стане бунтарей и только последние отбросы – в лагере ревностных и законопослушных. Следовало бы, пожалуй, в ущерб простоте и наглядности, внести в картину дополнительные определения, вроде таких: подлинные созидатели и лжесозидатели, разрушители в чистом виде и химерические строители.
В остальном отметим несколько пунктов, по которым нам представляется трудным согласиться с автором. Неприемлемы, скажем, высказывания такого рода: «Властителям дум не следовало идеализировать русский народ. Напротив, надо было осудить его подлость и низость». Не лучше ли оставить подобные фразы всяким гарвардским профессорам? Будь наш народ таков, никакая деятельность созидателей вообще не имела бы смысла; и тем более она не могла бы принести столь ощутительный результат, какой налицо в истории России. Они, созидатели, дворяне, интеллигенция, тем и ценны были, тем и велики, что сублимировали и выражали главные черты того же народа. Разрушительные же тенденции во всякой массе, любого национального состава, всегда подспудно живут и при удобном случае катастрофически прорываются.
Еще более нельзя согласиться с резким отзывом Панина о православии. Как бы сложились наши национальные судьбы, прими мы христианство от Рима, а не от Византии, мы не знаем (возможно, даже и счастливее), но, во всяком случае, развитие нашей родины шло бы вовсе иначе тогда, и это не была бы та Россия, которая нам знакома, которую мы любим с ее неповторимыми культурой и традициями.
Наоборот, когда он защищает католичество от протестантизма, то во многом, если не во всем, прав; и недаром он тут (вероятно, случайно) перекликается порою с Честертоном, мыслителем оригинальным и умным.
Верны совершенно и наблюдения Панина над духовным оскудением, обмелением и замутнением современного Запада. Но, увы, за этими явлениями мы только в состоянии со скорбью следить, не находя пути активно в них вмешаться.
Любопытны суждения автора книги о западных демократических режимах. Приведем потому довольно длинную цитату: «Монархическая форма правления господствовала тысячи лет и оказалась наиболее прочной и испытанной. Ее достоинства обычно перекрывали недостатки. Демократия современного типа в США существовала благополучно в XIX в., при наличии на земном шаре восьми империй, отвечавших за порядок в мире». Далее же, констатируя происшедшие за последние десятилетия разрушения монархий, Панин делает довольно неожиданный вывод: «Демократия западного типа приемлема для предлагаемого мною Общества Независимых». Заключение сие, поистине, wie aus der Pistole geschossen[647]. Всякому позволительно выбирать то, что ему больше нравится. Но ведь нам составитель сочинения только что показал и вновь показывает in extenso[648] на следующих страницах вопиющие недостатки (и, в особенности, применительно к нашему времени, к переживаемому ныне миром моменту) демократической системы.