Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 137)
Теперь: я не чужд местному патриотизму, и мне приятно допустить, что Петербург – исключение, и что моя «альма матер» есть лучшее и единственное высшее учебное заведение в России. Но объективность и здравый смысл говорят мне, что в Москве в мое время университетская программа была та же, и надо полагать, что Московский университет ничем не хуже нашего. И есть ли основания думать, что, скажем, в Киеве дело обстояло намного хуже? Это, впрочем, домыслы; как факт же я помню только то, что к нам в университет иногда переходили прямо на старшие курсы студенты из провинции, и учились потом вполне благополучно, ничем не выделяясь среди других: это заставляет меня думать, что очень уж резкой разницы не было. Любопытно, собственно, одно: судит ли сам г. Месняев по личному опыту о постановке преподавания в высших уч. заведениях Саратова, Смоленска и Ростова? Если это так, то интересно узнать от него фактические данные; если нет, то по данному вопросу его суждения мало существенны.
Г-н Месняев настойчиво подчеркивает, что данная мной картина относится к годам перед Второй мировой войной. «В те времена» – комментирует он – «в бывшем Петербурге сохранялись еще старые профессора»… Нет оснований думать, что дело сильно изменилось. Во-первых, едва ли, все прежние профессора перемерли, как полагает г. Месняев. Правда, года два назад я прочел о смерти Владимира Федоровича Шишмарева[634], заведующего нашей кафедрой романо-германских языков. Но он и в мое время был одним из самых старших по возрасту профессоров. Встречались мне несколько лет назад в печати упоминания о графе Иване Ивановиче Толстом[635], который читал нам курс римской и греческой литературы; надеюсь, что он здравствует и поныне. Оба они остались у меня в памяти как настоящие люди науки и подлинные джентльмены; как, впрочем, и значительно более молодые Александр Александрович Смирнов, читавший нам западную литературу Средних Веков и Возрождения, специалист по кельтским языкам, и Стефан Стефанович Мокульский[636], читавший курс литературы XVII–XVIII веков, знаток французского классицизма. Еще младше их, уже советского выпуска, был Григорий Александрович Гуковский, самый блестящий лектор университета, на лекции которого по русской литературе собирались студенты со всех факультетов, так что все аудитории оказывались слишком тесны. Хорошо читал, тоже по русской литературе, и Дементьев, имени и отчества которого я не помню, если не ошибаюсь, единственный из профессоров, вступивший в компартию, вероятно по чисто материальным соображениям; надо сказать, что, на его преподавании это ничем особенно не отражалось.
Но если все эти профессора и умерли (что маловероятно), то их без сомнения, заменили их ученики, как это происходило и в мои студенческие годы, и уровень преподавания от этого не мог сильно упасть. Поэтому никак не понятно, отчего прежнее положение вещей «теперь прекратилось».
Этому нет никаких доказательств, и даже никаких оснований это предполагать. Г-н Месняев вообще позволяет себе дидактические фразы в таком роде: «Однако, правда остается правдой, как бы она ни была горька, а иллюзии, коими себя утешает Вл. Рудинский, ничего не дают, кроме самоуслаждения».
Не знаю, о каких моих иллюзиях говорит Месняев. Я стою на почве фактов, виденных и пережитых лично мною. Было бы не иллюзией, а прямой галлюцинацией, если бы пять лет моей жизни и люди которых я встречал за это время, вдруг оказались для меня не существовавшими; но и тогда осталось бы загадкой, откуда же я вынес специальные познания, которыми потом не раз пользовался. Университетское образование тем и полезно, что приучает рассматривать факты объективно и научно, а не заниматься, как мой уважаемый оппонент, своеобразным «самоуслаждением».
До крайности несерьезно, когда г. Месняев пытается меня опровергнуть ссылкой на те курьезы безграмотности в деловых бумагах или газетных статьях, которые попадаются в СССР, и перлы из которых цитирует нередко советская и эмигрантская печать. Такие же курьезы случались и в старое время у провинциальных канцеляристов и захолустных газетчиков. Но не станет же Месняев утверждать, что и в царской России не было гуманитарного образования?
Нелепо утверждать, вопреки очевидности, что в Советском Союзе нет ни науки, ни интеллигенции. Ведь именно эта интеллигенция призвана сыграть решающую роль в восстановлении свободной России. И уж совсем бессмысленно обливать ее, совершенно незаслуженно, помоями, вместо того, чтобы видеть в ней ценнейшего союзника и стараться ее понять, а если возможно, то и установить с ней контакты.
Незаслуженная хула
Книга Бориса Башилова «Незаслуженная слава», вышедшая в Аргентине в новом русском издательстве «Русь» вызовет вероятно у многих читателей разочарование (особенно у тех, кто оценил по достоинству его, действительно, полезную и любопытную работу «Унтерменши, морлоки или русские»). Самое в ней лучшее, это – расположенные в начале размышления об истории России; в них нет, положим, особенно новых фактов или оригинальных взглядов, но они подкупают теплотой тона и искренней любовью к родине. Впрочем, их немного портит обостренное антизападничество, способное иногда затемнять понимание хода событий и внутри и вне Киевской и Московской Руси.
Отметим еще встречающуюся местами небрежность языка. Не стоит требовать крайнего пуризма от публицистической работы, но неприятно режут глаз фразы, вроде следующей: «Россия всегда имела более лучшую государственную организацию, чем народы Европы». Это прямо не по-русски написано. Гораздо серьезнее другой недостаток, присущий, сколько можем судить, не только этой книге, всей в целом, но и другим сочинениям Башилова, а именно: невероятное нагромождение цитат, занимающих страницы и страницы. Читателю приходится на каждом шагу заглядывать то назад, то вперед, чтобы не потерять нить и сообразить, с чьими словами он, собственно говоря, имеет дело.
Главное же, скучными, вероятно, будут для публики все те места, – а они, увы, составляют значительную часть этого небольшого томика, – которые исключительно посвящены полемике с автором данной рецензии (хотя вскользь задевают также профессора Ширяева и А. Невельского). Все время повторяется: «В. Рудинский считает… В. Рудинский утверждает…». Многие читатели книги, без сомнения, никогда не читали того, что написал в «Нашей Стране» В. Рудинский, и не очень этим интересуются. Хуже того, на основе пересказа Башилова у них может об этом создаться совершенно ложное представление.
Между тем, эта газетная полемика, перенесенная теперь в отдельную книгу, имеет все же значение, в силу важности вопроса, из-за которого она загорелась, – вопроса о том, что представляет собою русская интеллигенция[637].
Что такое русская интеллигенция? Мы имеем культуру, которой можем гордиться, которую признают и Запад, и Восток. В нее входит очень много составных частей. Тысячи художников, музыкантов, техников работали каждый в своей области, чтобы ее создать. О значительном числе не знаем ничего. Есть, допустим, картины, свидетельствующие более или менее ясно о социальных идеях их творцов. Но дивные пейзажи русских лесов и степей, зимы и лета, которые мы все помним с детских лет? Мелодии, завоевавшие весь мир? Мосты, железные дороги, заводы? Могут ли они рассказать, как их создатели думали о социализме или коммунизме, о конституции или самодержавии? Однако, они ясно говорят, что те, кто над ними работал, были частью замечательного класса русской интеллигенции.
Наши дни полны политической борьбы. Не удивительно, хотя и грустно, что делаются попытки вложить политическое содержание в слова и идеи, по здравому смыслу его лишенные, причем каждая партия дает свое толкование. Но все же нас поражает желание Башилова относить к интеллигенции только людей определенных политических взглядов, в частности, левых. Ведь, если бы мы нашли о каждом их тех людей, о которых говорили выше, точные указания о воззрениях на политику, без сомнения оказалось бы, что идеи у них были самые различные: ультраправые, ультралевые, умеренные, – а некоторые были и просто аполитичны. Башилов увлечен мыслью доказать, будто русскую культуру двигали вперед исключительно люди правого образа мыслей, – у которых он почему-то отнимает право на звание интеллигентов, – а люди левого лагеря делали России только вред. Опасная теория! Легко понять, что в сфере медицины или геологии важные открытия совершались и левыми, и правыми, а значит, и те, и другие входили в ряды двигателей и создателей русской культуры. Может показаться, что легче отделить овец от козлищ в области литературы. Но и здесь все переплетено гораздо запутаннее, чем, видимо, хотелось бы Башилову. Большевики не могут вычеркнуть из русской литературы имена монархистов Жуковского или А. К. Толстого, не говоря уже о Достоевском; и безумными были бы монархисты, которые захотели бы вычеркнуть Рылеева или Некрасова, многие сочинения которых, между прочим, давно стали фольклором, – и именно те, которые не содержали ничего революционного.
Русская интеллигенция была, конечно, просто образованным слоем общества. И в широком смысле можно говорить – и говорят – о французской или английской интеллигенции. Если тем не менее сами иностранцы подметили, что русская интеллигенция есть явление особое и неповторимое, то здесь нет особого противоречия. Как все на свете получает местный, национальный колорит, так и русский, вернее российский, образованный класс отличался от всякого другого. Отметим, что само собою было бы дико говорить о каком-либо этническом, русском или славянском, характере нашей интеллигенции – стоит лишь вспомнить огромность вклада в нашу культуру, сделанного армянами, грузинами, татарами, евреями, и даже иностранцами, немцами, французами и иными. Но все это слилось в одно целое. На Западе стало давно обычным, что доктор или инженер замыкается в своей узкой профессии, русский же медик или архитектор был непременно с широким образовавшем и кругозором, знакомый с русской и иностранной литературой, с философией, знающий, как правило, несколько западных языков. На вершинах, разносторонность и высота знаний русской интеллигенции были изумительны. Резкий разрыв между образовательным уровнем простого народа и культурного общества, тоже необычный на Западе, еще подчеркивал своеобразие русской интеллигенции. Любопытно, что китайская или индийская интеллигенция, видимо, во многих отношениях оказывается ближе к русскому, чем к западному порядку вещей. Но всего более, может быть, поражали иностранцев строгость этических норм русской интеллигенции, – значение, которое та придавала своему общественному служению, и страсть, которую вкладывала в разрешение отвлеченных вопросов религии и философии и более конкретных вопросов политики.