Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 136)
Могу заверить, что ни преподавание, ни проверка усвоения не были поверхностными. Изучение включало огромные в списки обязательной для чтения литературы, и если на экзамене обнаруживалось, что студент не прочел включенное в список произведение Помяловского, Глеба Успенского, то это вело сразу же к снижению отметки, что отражалось на дипломе и чего студенты очень боялись. Если же студент проявлял нетвердое знакомство с Чеховым или Тургеневым, профессор почти неизбежно приглашал его зайти в другой раз, углубив свои познания. Вопреки твердо укоренившимся в эмиграции представлениям, в программу входил Достоевский, в том числе и «Бесы», Лесков, А. К. Толстой и ряд писателей, находящихся на плохом счету у советской власти. Большевики все же не идиоты и понимают, что специалистам нельзя изучать литературу с вырезками.
То, что я говорил выше, относится в частности к преподаванию русской литературы на «западном цикле», т. е. у студентов, специализировавшихся на изучении европейских языков. Для «русистов» требования были соответственно еще выше, как у нас «западников», они были выше по европейской литературе. Что до курса этой последней, его размеры были поистине необъятны, от французских «шансон де жест» до Тассо[629] и Ариосто[630], Мильтона[631] и Шелли[632], Сервантеса и Кальдерона[633]; заканчивали мы Джойсом, Прустом и Ромэн Ролланом. Естественно, что часть этой программы читалась в русских переводах, а в подлиннике – то, что было для каждого доступно.
Г. Месняев очень пугается мысли, что все лекции читались в марксистском разрезе; и напрасно. Марксизм в них играл роль поверхностного лака, который профессора нехотя набрасывали на свой предмет, по тяжелой необходимости, и который студенты мысленно откидывали в сторону. Никто, даже комсомольцы, всерьез не принимали те отдельные фразы и цитаты из Маркса или Энгельса, которые наши бедные профессора, старого или нового призыва (старые, т. е. получившие образование еще в царское время, были в большинстве) иногда принуждены были произносить – обычно безо всякой внутренней связи с их курсом. Студенты, между прочим, у в основной массе происходили из старой интеллигенции – притом, вопреки некоторым зарубежным представлениям, отнюдь не привилегированной при советском строе, а живущей очень скромно, а то и бедно.
Далее, обязательный курс включал общее языкознание и ряд специальных предметов, частично общих для всех филологов, частично разных для отдельных групп.
В отношении более специальных предметов, я остановлюсь на тех, которые изучали специалисты по романским языкам, начиная с первого курса: это дает представление об объеме на других отделениях, где, понятно, предметы были другие, на каждом свои. «Романисты» изучали, в частности, французский язык, бравший и у них в среднем не меньше как по два часа ежедневно. Кроме того, очень основательно проходилась латынь, абсолютно для них необходимая. Дело несколько упрощало то, что многие поступали в университет, уже зная французский язык. Те, кто в школе изучал немецкий, обычно здесь брали английский, и наоборот. На старших курсах к этому прибавлялись, опять-таки на выбор, испанский или итальянский; некоторые успевали заниматься обоими этими языками. К этому надо прибавить курсы истории французского языка и истории испанского или итальянского языка; старофранцузский язык с изучением текстов; введение в романскую филологию, т. е. сравнительную историю и грамматику романских языков.
Это перечисление и так вышло уж слишком длинным, и я сознательно оговариваю его самым главным, оставляя в стороне все второстепенные курсы. Настойчиво подчеркну только, что все это провозилось отнюдь не небрежно, и проверялось весьма основательно.
Дух университета не имел ничего общего с казенной зубрежкой; студенты горячо спорили обо всем в тесно спаянных личной дружбой группах и часто специально занимались каким-либо вопросом вне программы. Профессора, между прочим, всегда живо шли навстречу всем, заинтересовавшимся каким-либо научным вопросом.
Теперь, полагает ли в действительности Г. Месняев, что люди, изучившие все перечисленное выше, не получили вовсе «высшего образования»? Или что их культурный уровень много ниже, чем у европейских или американских студентов?
Упорствующие в заблуждении (О высшем образовании в СССР)
Моя статья «Вредные иллюзии» послужила поводом к ругательному письму от незнакомой мне русской дамы г-ж Т. из Америки и к возражению г. Месняева в «Нашей Стране» от 5 февраля. На письма такого рода не отвечают, но разобраться в этом письме, пожалуй, следует, потому что оно отражает скверные теорийки, с которыми следует всячески бороться.
Почтенная дама сначала не без гордости подчеркивает в своем письме, что никогда не жила в советских условиях, а затем… поправляет меня по вопросу о постановке высшего образования в СССР, где я провел больше половины жизни и окончил университет. И добро бы речь шла о моих оценках и взглядах – о вкусах, как известно, не спорят, но нет: г-жа Т. заявляет, что таких курсов, о которых я пишу, в Советской России «не может быть», как не может быть ни таких профессоров, ни таких студентов, как те, о каких я говорю. Моя корреспондентка добавляет, что я «не имею морального права рассказывать басни».
Мои слова можно ведь и проверить. И за границей сейчас есть десятки новых эмигрантов, окончивших в СССР университеты, в том числе и тот же, что я, и их можно спросить. Более того, нет ничего невозможного получить через какое-либо американское научное учреждение или библиотеку программу одного из советских университетов, а это было бы, полагаю, неопровержимым доказательством. И тогда сомневающиеся удостоверились бы в том, что я не только решительно ничего не прибавил, а еще об очень многих курсах не упомянул, единственно из нежелания занимать слишком много места в газете.
По мнению г-жи Т., в СССР «не может быть» хороших профессоров. Но мне как-то при всем желании непостижимо: что же тогда случилось со всеми учеными, по тем или иным причинам, вольно или невольно, оставшимся в России после революции? Надо ли считать, что после октября 1917 года они вдруг потеряли все свои знания и все свои моральные принципы (а ведь и в том, и в другом отношении русская интеллигенция, как признают даже и иностранцы, стояла на непревзойденной высоте)?
Представления г-жи Т. тверды и непреложны о подсоветских студентах, но несколько упрощенного характера: она убеждена, что это все «бывшие беспризорники». Не стоит с нею спорить. Я, например, ни в школе, ни в университете ни одного бывшего беспризорника не встречал; зато встречал молодежь из старых дворянских фамилий и из некоторых известных в истории русской культуры семей; в том числе из семей, имеющих представителей и в эмиграции. Люди, впадающие в то озлобление, в каком пребывает г-жа Т., забывают, у сколь многих русских за границей есть в СССР сыновья, племянники и внуки, кровь от их крови, и, говоря о новом поколении в СССР, видят только какой-то отвлеченный образ зверя и хама, вот этого самого мифического «бывшего беспризорника». Кстати, эти беспризорники тоже способны подносить сюрпризы: вот, несколько лет назад в США была издана по-английски книга Н. Воинова «Беспризорник», написанная в форме автобиографии, с литературным талантом н на высоком культурном уровне.
Несколько более осмысленно заявление г-жи Т., что многие советские специалисты имеют технические знания, но невысокую общую культуру. Не следует, однако, и тут преувеличивать. Это может быть верно применительно к тем, кто учился в первые годы после революции, но судя по личным встречам, должен сказать, что студенты с других факультетов университета, как математический или геологический, или из медицинских институтов, в общем стояли на том же культурном уровне, как и филологи, о которых я писал.
Эти пункты возможно еще обсуждать. Но что я могу ответить на утверждения, что я «советский пропагандист» и что я будто бы доказываю, что в СССР – «благорастворение воздухов»? Или на полные ненависти вопросы «зачем же вы оттуда уехали»?
За более чем 10 лет моего участия в различных эмигрантских печатных органах, никакой здравомыслящий человек не найдет ни одной фразы, которую без злостного извращения можно бы было истолковать в смысле примирения с большевизмом.
Но борясь против коммунизма, я категорически отказываюсь клеветать на русский народ. Никогда и нигде я не говорил, конечно, что в СССР людям живется хорошо. Как это было бы возможно при условиях отсутствия свободы, террора и низкого экономического уровня? Однако, воображать, будто там нет ни науки, ни техники, – нелепое самообольщение, политика страуса.
Переходя от письма г-жи Т. к новой статье г. Месняева «Безотрадная жизнь», попадаешь в другую атмосферу. Если письмо г-жи Т. вызывает не столько досаду, сколько улыбку, то вторая статья Месняева огорчает. Не знаю, зачем и почему он твердо решился защищать неверные позиции, даже и вопреки очевидности. Это приводит его к жонглированию словами, правда ловкому, но крайне неубедительному.
Так, он говорит: «Владимир Рудинский… сослался лишь на свой собственный опыт». Собственный опыт, это, по-моему, очень неплохое основание для суждений. Гораздо хуже судить о том, чего не знаешь. То, о чем я говорю, оказывается «могло быть в Петербурге, старом очаге русской культуры, как единичное и случайное явление, теперь конечно прекратившееся». Но «того не могло быть и не было ни в Саратове, ни в Смоленске, ни в Ростове и нигде еще». Я не учился ни в Смоленске, ни в Ростове, и потому, в отличие от г. Месняева, и не высказывал ничего о преподавании в этих городах. Но в этой же самой статье г-Месняев пишет: «я утверждал, да и утверждаю по сей день, что в СССР по вине невежественной власти – нет вовсе подлинного гуманитарного образования»… А надеюсь, что и сам г. Месняев со мной согласится: «бывший Петербург» (как он выражается) находится на территории СССР. Следовательно, я имел все же основания ему возражать и в данной голословной форме его утверждения неверны.