Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 135)
Хуже, когда Левитин берется защищать Церковь. Вариант христианства, развиваемый им, только и может оттолкнуть и испугать. По счастью, в нем нет ничего общего с правдой. Что Христос-де был защитником интересов еврейской бедноты (и даже первым коммунистом), – все это мы уже слышали в СССР из уст учителей Левитина, живоцерковников да и других священнослужителей, по слабости или беспринципности пытавшихся примирить Церковь с большевизмом, ценой позорных для нее уступок (ни к чему положительному такая тактика не вела и не ведет.
Г-н Краснов-Левитин – адепт христианского социализма (с ударением на второй половине словосочетания). Кто-то из эмигрантских публицистов вполне дельно указал, что христианский социализм звучит столь же абсурдно как христианский каннибализм. На Западе люди, больше всего притягивающие Левитина, это коммунисты-троцкисты: «Хорошие мужественные парни. Кряжистые. Грубоватые. Со мною с первых же слов стали говорить на "ты"». Видимо почувствовали: «Своего поля ягода». В хорошей же он компании! В ней его и оставим. Нам с ним, явно, говорить не о чем.
В России, по Левитину, должен царствовать социализм, и любая оппозиция большевизму может идти лишь по социалистическим рельсам. Правда, он выбалтывает, что народ-то того совсем не хочет! Но это от темноты: А. Э. Краснов-Левитин лучше ведает, и не колеблясь возвещает, что России нужно.
А каков социалистический рай? Левитин вспоминает пьесу «Клоп»: «Серые щиты, которые должны были изображать железобетон, люди в серых одеждах, такие же серые штампованные речи» и сердится на Маяковского и Мейерхольда. Но те лучше него поняли суть дела. И вот в маоистском Китае сей идеал почти уже и осуществлен!
A. Jevakhoff, «Les Russes blancs» (Paris, 2007)
Книга охватывает период с февральской революции и по похищение генерала Миллера (не совсем ясно, почему автор останавливается именно на этой дате).
Таким образом, в нее включена вся история Белого движения и все основные события в жизни первой русской эмиграции.
Нельзя не отметить сжатость и ясность изложения, при которой интерес читателя ни на минуту не слабеет, как если бы перед ним был увлекательный роман (длинною в 605 страниц большого формата). Некоторые возражения вызывает, впрочем, его транскрипция русских фамилий: например, Vranguel вместо традиционного Wrangel и еще больше Miklashevskii вместо Miklachevsky и т. п.
Жевахов неумолим (вполне справедливо) в своем осуждении изменников, оставивших царя при его падении и всех тех – офицеров, сановников, – перешедших (или пытавшихся перейти) в стан большевиков. Хотя он и признает, что часто у людей не оставалось иного выхода как подобное предательство или гибель (притом порою не только для себя, но и для своих близких).
Достаточно сурово расценивает он и долгую в дальнейшем деятельность в Зарубежии февралистов («людей Февраля» как он их именует). К монархистам он относится скорее враждебно, но честно признает, что они составляли в эмиграции огромное большинство. И, в особенности, будем ему благодарны за то, что он радикально опровергает домыслы иностранных лжецов вроде Лакера[623] и Келлога, покушавшихся связать монархическую идеологию с фашистской (тогда как они в действительности несовместимы!). Собственно говоря, контакты с фашизмом (и прежде всего с гитлеризмом) не были возможны, кроме как при его первых шагах, пока это движение представало как противовес коммунизму и не обнаруживало своей подлинной сущности.
В остальном, подробно освещены конфликты внутри русской диаспоры: церковные, династические, идеологические и стратегические, равно как и проникновение в ее организации советских провокаторов, сводивших на нет ее героические усилия перебросить борьбу против большевизма на территорию России.
Удивляет странная ошибка при описании «операции Трест»: имя выдающегося советского агента дается как Оппертут (Oppertout), тогда как его звали на деле Опперпут[624]. (Г. Иоффе в «Новом Журнале» номер 247 уточняет, что его настоящее имя было Упелиньш, т. е. по-латышски «ручеек».) Можно выловить в тексте некоторые мелкие ошибки против русского языка, как джигитка (djiguitka) вместо «джигитовка».
Любопытно сообщенное Жеваховым мнение генерала графа Келлера[625] в 1918 году, что народ пойдет на борьбу против большевиков лишь за теми, кто открыто будут выступать за царя. Не был ли он прав и не отсутствием ли подобного лозунга объясняется неудача Добровольческой Армии?
Гай Валерий Катулл, «Новые переводы» (Иерусалим, 1982)
Те, кто любит латинскую поэзию и одного из лучших в ней лириков, Катулла, раскроют маленькую книжку переводов, сделанных Анри Волохонским[626], с любопытством и закроют с досадой. Вместо основанного на многовековой традиции и общепринятого у русской интеллигенции произношения, Волохонский пытается ввести в обиход выговор древнего Рима, – и неудачно. Он заменяет обычное Цецилий на Кекилий, а того не возьмет в толк, что в архаической латыни выговаривалось Кайкилий (как и Аймилий, но он пишет Эмилий). Отчего, например, латинское Caesar вошло в немецкий язык как Kaiser. К тексту переводчик относится небрежно и развязно. Для соблюдения размера, он не стесняется, например, вставить (и это в один из шедевров Катулла, его переложение из Сафо: Ille mi par esse deo vide tur[627]!) слово «вечно», которого в подлиннике нет, и которое совсем некстати, и даже обращение «Лесбия». Верно, что возлюбленную Катулла звали Лесбией, и что он ей посвятил многие стихи; да здесь-то она совсем не поминалась. Еще того хуже, когда Волохонский уснащает перевод непечатным словечком на ж… У Катулла упоминается соответствующая часть тела, но у древних ее название не звучало столь грубо и неприлично, как у нас; почему и надо было передавать иначе. В общем, новые переводы эти не идут в сравнение не только с поэтическими переложениями Фета (не будем уж говорить о Пушкине), но и со стандартным академическим переводом Пиотровского[628]. Не знаем, для чего они нужны, и полагаем, что их ценность равна нулю.
Вредные иллюзии
Я с настоящим ужасом прочел статью Г. Месняева в номере «Нашей Страны» от 30 октября под заголовком «Советское просвещение», открывающуюся следующим вступлением, которое мне кажется необходимым привести в пространном виде:
«В Советской России, в сущности, нет вовсе высшего образования, в том смысле, как образование это поминалось в дореволюционное время и как понимается оно сейчас в нормальных государствах. Если еще химики, медики, агрономы и строители довольно успешно постигают технические знания, то люди, изучающие гуманитарные науки, представляют собой подлинных невежд, хотя они и изучают псевдо-философию, пародию на право (какое может быть право в стране вопиющего бесправия?), диалектический материализм и историю коммунистической партии. О богословии они не имеют никакого понятия, а история, литература и политическая экономия преподносится им в марксистском разрезе».
В ужас меня привело не самое это высказывание. Горько сказать, но это факт, что есть в эмиграции люди, которые постоянно повторяют подобные мысли. Зачем? Что же тут приятного, воображать, будто наша родина впала в какую-то тьму кромешную, что на ней все поголовно разучились думать, опустились до полного варварства, потеряли человеческий образ? Уж куда как грустно было бы, будь это в самом деле так. А вот поди ж ты! Люди себя услаждают такими фантазиями, и сколько уж лет; и ведь вопреки очевидности.
Ужасно же то, что такие идеи высказывает Г. Месняев, человек культурный и умный, и, притом, сколько могу судить, новый эмигрант. Просто непонятно, как он до этого дошел. Единственное объяснение, какое я в силах придумать, это что его, как говорилось в старину, «среда заела», и что он следует вредному и вздорному шаблону. В приведенном мною отрывке все глубоко неверно. Но я хочу настойчиво оговориться, что возражаю никак не из какой-либо личной неприязни к Г. Месняеву или из политического антагонизма к его взглядам. Ничего подобного и в помине нет – просто то, что он на этот раз пишет, определенно неверно, и притом носит вредный и опасный характер, почему и заслуживает опровержения.
«Если еще химики… довольно успешно постигают технические знания» – пишет он. Шутка сказать: «довольно успешно»! Вот, например, русских химиков только что наградили Нобелевской премией. Так, пожалуй, выходит, что они даже очень успешно постигли свою науку.
Однако, сфера технических наук – не моя специальность. Но вот относительно гуманитарных, окончив филологический факультет Ленинградского университета, могу и считаю должным категорически опровергнуть представления Г. Месняева, вероятно, вполне искренние, но совершенно ошибочные и фантастические. Вот как в действительности обстояло дело. В последние годы перед второй мировой войной программа университета, рассчитанная на 5 лет, была очень обширной и солидной. Все студенты филологического факультета проходили обстоятельный, длящийся несколько лет, курс истории античного мира, западного Средневековья и Ренессанса, а затем – Новейшей истории: и отдельно подробный курс истории России. Гораздо большее число часов занимал, однако, начавшийся с первого года и тянувшийся до конца курс литературы, включавший древнегреческую и древнеримскую, а затей европейскую (вместе с американской), опять-таки от истоков ее до наших дней. Параллельно с этим читался и подробный курс русской литературы.