Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 134)
Можно бы указать на отдельные пробелы и пропуски, не особенно, впрочем, важные, в его перечислении советских писателей. Почему вовсе не упоминается имя Никифорова, даже в библиографическом указателе?
Почему так скупо и односторонне, как бы только вскользь, затронут Вячеслав Шишков?
Но более серьезны другие дефекты истории советской литературы Струве в качестве пособия для изучения предмета, будь то русским, будь то иностранцем. Часть из них нельзя поставить в вину автору; зато другая часть вытекает из принципиально занятых им позиций.
Так, одна из главных бед, что его книга уже отстала от жизни. С 1950 года в советской литературе столько произошло событий – смерть Сталина, оттепель, новая реакция, – столько появилось новых книг, что ограничиться собранным Струве материалом уже нельзя, и нужно искать дополнение.
В предисловии автор книги сам заранее отказывается от мысли проанализировать литературу на языках национальных меньшинств СССР. Понятно, что это была бы очень тяжелая задача. Она пока, как будто, не выполнена и в СССР. Да и вряд ли одиночный ученый мог бы ее взять на себя. Это скорее дело для целой группы специалистов. Хочется только отметить, что тема эта вообще очень интересна, и была бы особенно интересна, если бы была обработана в эмиграции, в условиях свободы. Пути местных литератур, одни из которых старше, чем русская, и имеют свои вековые достижения, другие только родились уже под советским игом – представляют собой поле для важных и ценных наблюдений.
Краткие сведение о национальных литературах в упомянутой нами выше книге Дементьева, Наумова и Плоткина, к сожалению, совершенно легковесны и несерьезны.
Жаль, может быть, что Г. П. Струве сознательно отказался также заниматься детской литературой в СССР. Потому что она, по общему признанию, там стоит на очень высоком уровне и составляет уникальное в мире явление. Что, в свою очередь, отчасти объясняется, полагаем, ее несколько большей свободой от социального заказа в сравнении с литературой для взрослых. Но, пожалуй, наиболее стоит пожалеть о таком же принципиальном нежелании Г. П. Струве трактовать обо всем, что можно отнести в рубрику авантюрной, детективной или научно-фантастической литературы в СССР. Вряд ли какой-либо историк английской литературы нового времени вздумает обойти молчанием Стивенсона, Конрада, даже Конан Дойля, или наследователь американской – Джека Лондона. Вообще же грань между серьезным и несерьезным жанром весьма нелепо провести; и следовало бы, думаем, исходить исключительно из критериев высоты художественного уровня.
Но тогда совершенно непонятно, почему о таком писателе, как А. С. Грин, Струве упоминает лишь в подстрочных примечаниях, указывая, тем не менее, на любовь к нему читательских масс, на признание и уважение, которыми он пользовался в литературном кругу, и на посмертную травлю со стороны большевистской критики, которая у нас, казалось бы, может вызвать лишь симпатию. С точки зрения чисто литературного совершенства, Грин во всяком случае куда выше многих и многих из разбираемых Г. П. Струве в деталях пролетарских и крестьянских авторов.
Целиком уйти от «легкомысленных» жанров Струве все-таки не мог, что подчеркивает еще его непоследовательность; ему пришлось упомянуть о научно-фантастических романах А. Н. Толстого, «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина», о детективной серии романов Мариэтты Шагинян, «Месс-Менд», «Лори Лен металлист» и др., фантастических и авантюрных вещах Эренбурга, о «Двух капитанах» Каверина, принадлежащих к сфере приключенческого романа. Почему тогда было не поговорить подробнее о других, работавших в той же области?
Следует поставить Струве в заслугу, что он подчеркнул ряд моментов, связанных с данной темой. Как то, что читательская масса все время выражала равнодушие и отталкивание перед лицом чисто советской производственной, политической и пропагандной литературы, и неуемную тягу к переводной, дореволюционной и издававшейся в СССР литературе авантюрного и экзотического типа. Отсюда успех и романов Грина, и «Месс-Менда», и многого другого.
Параллельно с этим, стремление уйти от социального заказа и от обязательно тенденциозного и потому лживого изображения осточертелой, серой и нестерпимой советской повседневной действительности, жило в сознании авторов, как старых и заслуженных, так и начинающих. Что объясняет жадность, с какой они устремлялись на все сюжеты, представлявшие шанс на уход от современности и, по каким-либо соображениям, временно терпимые советской властью, – в область создания «советского Пинкертона» или «Майн-Рида», в область научной фантастики, позже в область исторического романа.
К этому надо еще присоединить много раз выражавшееся подсоветскими писателями, постепенно назревшее у них чувство, что традиционный русский роман слишком пренебрегал сюжетом, слишком мало внимание уделял увлекательности фабулы. Об этом Струве подробно говорит, характеризуя литературную группу «Серапионовых братьев»[620], приводя, в частности, очень яркие и любопытные высказывания Лунца[621], одного из ее идеологов.
В некоторой связи с вопросом стоит и проблема «революционного романтизма», боровшегося за свое существование рядом с «социалистическим реализмом», при защите в свое время Горького и Бориса Лавренева[622]. Эпитет «революционный» приклеивался к слову «романтизм», чтобы оно менее одиозно звучало для ушей советских вельмож и цензоров.
Все эти обстоятельства, вместе взятые, сделали возможным появление в СССР в сфере авантюрного романа вещей часто более значительных, чем в области официально психологической. И потому когда-нибудь историку литературы надо будет обстоятельно заняться этим вопросом.
Подобное исследование потребовало бы, между прочим, как мы полагаем, детального разбора существовавших до периода пятилеток, а иногда и дольше, журналов разного типа и разных размеров, как «Мир Приключений», «Всемирный Следопыт», «Вокруг Света», «30 дней», «Экран», «Огонек», «Прожектор» и многие другие. У Струве же в общем все внимание сконцентрировано исключительно на таких толстых и строго официальных журналах, как «Красная Новь» и «Октябрь». Но этого недостаточно.
За вычетом перечисленного, книга Струве дает довольно полную картину советской литературы, и может служить ценным справочником для хронологии, фактов, связи и соотношение различных литературных групп и ориентаций.
Окидывая общим взглядом нарисованную им схему подъемов и падений литературы советского времени, легко констатировать не вызывающий удивления факт: периоды относительной свободы всегда бывали периодами расцвета и надежды, a реакция, ограничение и усиление социального заказа влекли за собою упадок. Сколько яркого, интересного и многообещающего можно найти в литературе эпохи НЭПа! И как тусклы, мрачны, безнадежны годы коллективизации и пятилеток… Явен значительный подъем в годы войны, сменившийся постепенно новым зажимом… A сейчас? А завтра? Надо еще подождать с оценкой, но вряд ли есть повод для оптимизма. Если только не произойдет больших перемен не в одной литературе, а в государстве в целом…
Заслуженный масон
В № 18 серии сборников «Labirinti», публикуемой в Италии, названном «Вторая проза», О. Тилкес из Амстердама горячо восхваляет М. Осоргина, автора романа «Сивцев Вражек» и создателя теории «третьего пути». Приведем несколько цитат.
«Осоргин стал членом масонской ложи во время своего первого пребывания в Италии в 1914 году, был оратором в ложе "Северная Звезда", наиболее влиятельной и элитарной из русских лож, стоял в Париже во главе двух масонских лож… Будучи Досточтимым Мастером «Северной Звезды», Осоргин пресекал всяческие попытки направить деятельность ложи на путь прямой борьбы с большевизмом».
Поблагодарим исследователя за редкую откровенность!
Восхищение Осоргиным увязывается у него с резким осуждением российской эмиграции за ее антикоммунистические взгляды.
А. Краснов-Левитин, «У ворот» (Париж, 1982)
Книга посвящена пропаганде социализма. И – пожелаем этому гибельному учению побольше таких проповедников! Левитин грубо навязывает читателю свои взгляды: что ему, писателю, нравится, то и публика должна любить; против чего он настроен, – и та обязана ненавидеть! У всякого мыслящего человека подобные приемы вызывают внутренний отпор. Аргументировать автор ленится и часто не считает нужным, а если и пробует, – то доводы его, по большей части, вовсе неубедительны. Мимоходом сказать, иногда жизнь их на ходу опровергает: так, он ликует о победе социалистов во Франции, а уже ясно, что страна от них успела устать, и во второй раз у Миттерана почти нет шансов пройти в президенты.
Нападки на капитализм, который Левитин противопоставляет социализму, не выдерживают критики. При капитализме, т. е. при частной собственности, люди живут нормально, а прийди ко власти настоящие социалисты, сиречь коммунисты, – появятся очереди и нужда. Не говоря уж об арестах и прочем… Да и где у власти социализм половинчатый, – никому от него не сладко.