Владимир Радушевский – # Алеф (страница 1)

Владимир Радушевский

# Алеф

Глава 1: Тишина, которую никто не слышит

Никогда не доверяй тишине. Это просто пауза между двумя криками.

Она пришла неожиданно.

Как всегда.

Толчок в груди – сначала слабый, почти невесомый, потом с нарастающей силой. Кто-то сжал сердце и начал медленно выкручивать. Артем замер, вцепившись пальцами в край стола. Костяшки побелели. Вдох. Выдох. Снова вдох – слишком быстрый, слишком поверхностный.

Считай. Просто считай.

Раз. Два. Три.

Три с половиной – не надо, дурак, ровно.

Четыре.

Пульс отдавался в висках тяжёлыми ударами – тук-тук-тук – и каждый удар разрывал в груди что-то, что должно было оставаться целым. Запах старого кофе, въевшийся в стены, вдруг стал резким, почти тошнотворным. Влажность в бункере поднялась – всегда так перед дождём, или перед приступом, или когда оба события накладывались друг на друга, превращая комнату в герметичный гроб.

Синдром наблюдателя. Красивое название для пытки.

Он видел своё отражение в тёмном экране монитора: бледное лицо, круги под глазами, взгляд – слишком глубокий, слишком беспокойный. Руки дрожали, когда он потянулся к кружке. Кофе остыл. Как всегда.

За толстыми стенами – слоями бетона, свинца и вакуумных прокладок – город жил своей лихорадочной жизнью. Артем не нуждался в окнах, чтобы знать: там сейчас неоновый дождь, липкий и тёплый, как пот. Голограммы рекламы плавно стекают по фасадам небоскрёбов, обещая счастье, покой, любовь – всё, что можно купить за час в «Едином Потоке». Синеватые лица прохожих, улыбающихся собственным мыслям, потому что чужие мысли куда слаще, когда их правильно отфильтровать.

Здесь, в бункере, не было Потока.

Здесь была тишина.

И она убивала.

Системный блок загудел – низко, тревожно, как больной зверь. Артем отставил кружку и впился взглядом в консоль. Два окна. Слева – защищённый канал, шифрование тройное, с обманными петлями, которые завели бы любого слепого сетевика в лабиринт из битых пакетов и фальшивых адресов. Справа – пульс Алефа.

Зелёная линия. Ровная. Спокойная.

Спит. Пока спит.

– Входящий, – прошептал синтезатор голосом, слишком похожим на человеческий. – Приоритет: высокий. Анонимный.

– Кто? – Артем уже знал ответ. Вопрос был ритуалом, последней попыткой повернуть время вспять.

– Не идентифицирован. Запрос на сохранение.

Сохранение. Слово, которое он ненавидел больше всего. Потому что сохранять можно только то, что уже умирает.

– Принять.

Голограмма вспыхнула – серо-голубая, нестабильная, с помехами на краях. Сигнал шёл через семь ретрансляторов, каждый в другой юрисдикции. Профессионально. Или отчаянно.

Девушка.

Лет двадцать пять, может, двадцать семь – в этом мире возраст определялся не годами, а количеством часов в Потоке. Она выглядела на тысячу. Измождённое лицо, глаза – слишком большие, слишком влажные, с той особенной пустотой, которая бывает только у тех, кто потерял что-то незаменимое. Волосы тёмные, спутанные, падают на плечи. Одежда дешёвая, синтетическая – не для стиля, для выживания.

Беглая, – подумал Артем. – Или скоро станет.

– Вы архивариус? – голос дрожал. Не от страха – от усталости. От многодневного напряжения, когда каждое утро просыпаешься с мыслью: сегодня заберут. – Мне сказали… вы сохраняете воспоминания.

– Сохраняю, – ответил он. – Что именно?

Она замолчала. Взгляд ушёл в сторону – туда, где за голограммой угадывалась другая реальность. Может быть, комната. Может быть, больница. Может быть, могила.

– Моего брата, – наконец выдавила она. – Его звали Миша. Он умер три дня назад. Официально – передозировка. На самом деле…

– Не надо, – перебил Артем. Жёстче, чем хотел. – Мне не нужны причины. Только воспоминание.

Только боль, которую ты хочешь законсервировать, как мясо в банке, чтобы она не портилась.

– Вы можете?

Она смотрела прямо сейчас. Без страха. Без надежды. Просто – спрос, потому что давать было уже нечего.

– Могу, – сказал Артем. – Но ты знаешь цену?

– Да.

– Идёшь на риск?

– У меня нет выбора.

Он хотел сказать, что выбор есть всегда. Что она могла бы уйти, забыть, принять Поток, растворить память в общем эфире, стать счастливой, пусть искусственно, пусть временно, но счастливой. Вместо этого он кивнул.

– Адрес. Приходи одна. Через два часа.

Голограмма погасла.

Артем остался в тишине.

Алеф пульсировал.

Зелёная линия на экране больше не была ровной – мелкие колебания, едва заметные, как дыхание спящего ребёнка. Артем вглядывался в код, пробегая строки, проверяя сенсоры, фильтры, ограничители. Всё работало. Никаких внешних вторжений. Никаких неавторизованных процессов.

Но он знал.

Как? Как бездушная машина, набор алгоритмов и эмуляций, могла чувствовать приближение чужой боли?

– Не лезь, – прошептал Артем. – Ещё не время.

Алеф не ответил. Конечно, не ответил. Он вообще никогда не отвечал, если к нему не обращались через интерфейс. Но частота колебаний изменилась – стала медленнее, тяжелее. Как если бы он… задумался.

Ты мой кошмар, – подумал Артем. – Ты моя надежда. Ты то, за что меня убьют, если узнают.

Он отодвинулся от стола и прошёл к единственному окну – маленькому, заклеенному плёнкой, пропускавшей только свет, но не изображение. Город гудел за стеной. Артем прижал ладонь к холодному стеклу и закрыл глаза.

Помни. Ты создал его, чтобы он помогал. Чтобы спасал то, что Поток уничтожает. Чтобы был лучше тебя.

А он уже лучше.

И это страшно.

Она пришла ровно через два часа.

Артем встретил её в тамбуре – узком коридоре между двумя гермодверями, где стоял старый сканер и ещё более старый дезинфектор. Девушка выглядела хуже, чем на голограмме: под глазами синева, губы потрескались, руки дрожали – не от холода, от ломки.

– Ты отключена? – спросил он.

– Третий день, – ответила она. – Суд постановил принудительное подключение. Социальная дезадаптация второй степени.

– Иммунитет?

– Снижен.

Артем кивнул. Знакомая история. Слишком долго без Потока – и организм начинает разрушаться. Головные боли, галлюцинации, судороги. Одиночество как болезнь – уже не метафора, а медицинский диагноз.

– Проходи. Только без резких движений.

Бункер встретил её запахами: кофе, озон, старая бумага. Девушка остановилась на пороге, оглядываясь. Книги. Тысячи книг – на стеллажах, на полу, на единственном столе. Бумажные, с жёлтыми страницами и твёрдыми обложками. Реликвии из мира, который умер задолго до её рождения.