Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 38)

— Ну, милочка — сказала госпожа Лиза — кто же в здравом уме прогонит механика и выключит кинопроектор — если, конечно, хочет, если бы сеанс продолжался? Кто собственноручно пустит на утиль ограду, отделяющую его сад от стада диких коз?

— Структуризация времени и пространства! — выдал вдруг Чистюля — Хочешь сказать, ритуалы — это что-то наподобие этакой вот ограды, только против хаоса и энтропии?

— Ох, родненький! Я и слов таких не знаю! Это все, видимо, из-за того, что не читаю романы о маркитантках.

— Дались вам обоим эти маркитантки! — обиделся Чистюля — Нам, знаешь, не только романы задают. Я, блин, пока готовился к последнему уроку Штоца, такого начитался — он помрачнел и повернулся к Марте — Слушай, выходит, Штоц с его «возрождением давних традиций» пытается сделать — что? Перекроить реальность?

— Я думаю — осторожно ответила Марта — Штоц не глупец. И понимает: чтобы запустить новый фильм вместо старого, надо знать, как устроен проектор.

— Конечно! А, чтобы новый — в смысле, забытый — ритуал сработал, нужные те, кто будет понимать, что и зачем делают!

Госпожа Лиза наблюдала за ними с легкой улыбкой на губах. Как за детьми, что всерьез обсуждают возможность преодоления скорости света.

— Ох, дорогие мои — сказала она наконец — смотрю на вас и не нарадуюсь: как же вы сообразительны. При моих временах лицеисты такими не были, а если и были — считанные единицы. Все вы правильно говорите.

— «Но» — кивнул Чистюля — я же тебя знаю, когда ты так мягко стелешь, обязательно будет какое-то каверзное «но». Ну так давай, пристыди нас.

Старушка опять взяла в руки чашку. И в этот раз не делала вид, а действительно выпила несколько глотков. Потом звякнула донышком по блюдечку и коснулась вышитой салфеткой губ.

— Вы все правильно говорите — повторила она совсем другим, уже серьезным тоном — и забываете об одном. Даже если ленту в проекторе будет менять разбирающийся в этом человек, и даже если будет он делать это очень быстро — все равно на определенное время синемá прервется. И тогда зал погрузится во тьму.

Чистюля подавился куском булки и долго кашлял. Марта причин для паники не видела, тем более, как раз смаковала очередное варение — кажется, кизиловое. Ничуть не хуже морелевого, между прочим.

А потом, когда Чистюля прокашлялся, она уточнила:

— Скажите, госпожа Лиза, что более опасно — смена пленки или фильм, который показывали столько раз, что он уже всем опостылел и потерял смысл? Особенно, если в других кинотеатрах уже давно крутят цифру?

И прибавила, прежде чем старушка успела ответить:

— В конечном итоге, ритуал — это же всегда обновление, так? Возобновление даже. А когда нет кому, и нет чего возобновлять. Зал, так или иначе погрузится в темноту, а стадо диких овец обойдет сгнивший забор или перепрыгнет — и никто уже не изменит пленку, никто не успеет построить новый забор.

— Коз — зачем-то поправил Чистюля — стадо диких коз.

Его бабушка поднялась из-за стола — Марта и не заметила, когда это случилось.

— Очень, очень давно — сказала госпожа Лиза — один человек говорил мне точь-в-точь это же. Он был неплох собой, образованный, смелый. Он точно знал, чего хочет. А когда добился этого — с тех пор, кажется, только то и делал, что пытался исправить сделанное. Потому, дорогие мои, запомните: если вам вдруг покажется, что миру что-то угрожает, и вы точно знаете, как его спасти — возьмитесь за что-то по-настоящему полезное. Посадите цветы под окнами, прибейте скворечник, помойте пол. Наведайтесь ко мне, в конце концов — я всегда буду рада вас видеть.

Чистюля тоже поднялся.

— Ба, ты прости, что мы тебя заговорили, ты же, вероятно, устала. Да и нам с Мартой надо возвращаться, пока еще ходят маршрутки. Ты только зови, как вдруг что — ну, с крапивой надо будет помочь, например.

Госпожа Лиза покивала. Она действительно имела не слишком обнадеживающий вид. И эти ее пузыри на руках, сейчас они казались больше и, наверное, дико зудели.

Поэтому Марта почувствовала себя последней сволочью, когда стала перед госпожой Лизой и заявила:

— Никому не нужен чистый пол, если прямо на ваш дом двигают скорострельные пушки. Все это самообман. Простите, госпожа Лиза, что я так говорю, но… Однажды вы допустили ошибки — и из-за этого думаете, что избрали ошибочный путь. Что, типа, не надо ничего изменять, а иначе будет еще хуже. Поэтому вы сидите в Рясянах, пытаетесь как-то искупить свою вину. Умничаете о молодости и мудрости. Знаете, если мудрость — это ничего не делать и всего бояться, имела я ввиду такую мудрость! И еще — добавила она, стряхивая с плеча руку Чистюли — еще одно: я считаю, молодая фрейлина по-настоящему любила — и потому пыталась вернуть благосклонность того офицера. Не ее вина, что он ее обманул. Единственная ее ошибка — путь, который она избрала.

Марту несло, она и сама не до конца осознавала, о чем говорит. Это приходило откуда-то извне, вливалось в нее, словно молоко в кувшин. Горечь. Отчаяние. Непроглядная надежда. Искушение воспользоваться теми знаниями, которые она получила, когда училась в закрытой Академии. И теми, которые стали ее частью до Академии — после того, как обычная дочка полицмейстера была избрана Королевой Лесов и Полей.

Противоречивые желания сошлись в ней. Забыть запах кожаных сидений в черном лимузине. Еще раз услышать шорох, с каким расстегивался его френч. Стереть снисходительную ухмылку с его уст. Почувствовать тепло его ладоней.

Забыть те шесть месяцев. Вернуть и продлить их.

Вырвать свое сердце. Вырвать его сердце.

И растоптать. Чтобы — вопил от ужаса, от раскаяния, от боли, от проклятой жуткой боли, какой не притупить ни морфином, ни «звездной пылью» — ничем, ничем!

Она знала, что есть тип заклятий, запрещенных к изучению. Заклятия, использующие силу драконьих костей. Использующие ненависть, которой пропитаны кости.

Но иногда у человека просто не остается иного выхода. Просто не остается!

Она знала, что порошком из костей, которым торгуют в нижних рядах Канатного рынка, можно лишь травить клопов и вшей, даже хороший мутабор из него не сделать. Она знала, что ей нужна по-настоящему большая кость. И относительно свежая.

И она знала, где искать. Оставалось добыть инструмент, с помощью которого это можно будет сделать.

Кости дракона — наподобие акул. Что бы акула всплыла с глубин, достаточно капли крови. Чтобы на поверхность вынырнула большая кость, будет нужно немногим больше.

Убить живого человека она бы не смогла. Поэтому избрала обходной путь. Для которого достаточно казнить какую-то уличную шавку.

Остальное ей удалось добыть легко.

Магнит. Сера. Сок белой ивы. Сульфат железа. Порошок солнечного камня. Семенная жидкость девственника. Мандрагора.

Был, ясное дело, еще один ингредиент — важнейший, ключевой. Родилась бы она несколькими годами ранее или позже, добыть его было крайне сложно. Но ей повезло. Генерал Нусскнакер (тогда еще — не Старший), вернувшись из Первой крысиной, поднял восстание. Вместо замороженной сыворотки она смогла использовать живую…

— Прочь отсюда!

Она отшатнулась, Марта отшатнулась.

Госпожа Лиза стояла рядом с ней, занеся руку для следующей пощечины. Только тогда Марта почувствовала, как пылает щека.

А потом заметила, что между ними стоит побледневший Чистюля.

— Не смей! — кричал он — Не трогай ее! Я знаю, что ты можешь… всякое! Но ее трогать не смей, слышишь! Не смей… ты! ведьма!

Марта моргнула, облизала пересохшие губы. И только потом поняла, что Чистюля обращается не к ней, а к своей прабабке.

Разлилась тишина, сухая и неживая. Где-то на другом краю земли, за окном, бил крыльями и метался по двору черный петух с желтым глазом.

— Выйди — сказала наконец старуха — Выйди и подожди нас снаружи.

Бен открыл было рот, но она повторила:

— Выйди. Ничего с твоей драгоценной Мартой не случится. Даю слово. Слово ведьмы.

Он как-то сразу поник, сгорбился. Оглянулся на Марту, она кивнула ему — а что еще оставалось, не обнимать же его, защитника и спасителя. В смысле — не прямо сейчас, когда стоит и таращится на вас женщина, в чьи самые сокровенные воспоминания ты только что заглянула.

Чистюля вышел.

— А теперь садись, слушай и запоминай — госпожа Лиза опять имела вид хрупкой, измотанной старушки — во второй раз повторять не буду. Никогда больше не смей в меня заглядывать. Вообще лучше бы тебе, девочка, ни в кого и никогда не заглядывать — это может иметь последствия. Но всматриваться в другую ведьму — безумие. Это, к твоему сведению, действует в обе стороны.

Госпожа Лиза подошла к стенке, сняла фотоснимок, на котором стояла рядом с лимузином, обернулась и бросила в печь. Полминуты смотрела на то, как расходится трещинами стекло, как чернеет снимок в рамке.

— Нет — возразила вдруг самой себе — ты не смогла бы зайти через него. Силы в тебе достаточно, да только ты еще слишком мало знаешь и умеешь. Было что-то еще…

Взгляд старушки метнулся к сумке, которую Марта положила под вешалкой.

— Так что ты читала в последнее время, милочка? Какой именно нон-фикшн?

Марта хотела пошевелиться, но не смогла двинуть ни рукой, ни ногой. От неожиданности она остолбенела, ей понадобилось некоторое время, чтобы опомниться и сбросить оцепенение.

Госпожа Лиза уже успела открыть сумку и вынуть «Магию, колдовство и беседы с умершими в античности».