Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 37)

— Это же вопрос веры, разве нет? Веры и воли.

— Веры и воли — с улыбкой повторила госпожа Лиза. Она ступила навстречу Марте из темноты — и удивилась, поняв, что перед ней до сих пор та же старушка, а не величественная леди прошлых времен — Вера и воля способны творить чудеса. Но, если к ним не приобщить мудрость, эти чудеса будут фатальными. В этом, милочка, и заключается ирония судьбы. Пока ты молода, твоих веры и воли хватит своротить горы. Когда же вместо молодости придет мудрость… молись, чтобы тебе удалось исправить все то, что успеешь натворить.

Марту это окончательно добило.

— И все?! — спросила она — Молиться — и только?! Это и есть ваш мудрый совет, ваша помощь?

Черная тень ринулась от крыльца, запрыгнула на сруб колодца. Господин Шантеклер раскинул крылья и заголосил, негодующе и сердито.

Напугал ее, чего уж. На целых две секунды напугал.

И этим — еще больше разозлил, просто допек до живого.

— Затки глотку — сказала она петуху — Видишь, люди разговаривают.

Но господин Шантеклер, ясное дело, и не думал слушаться. Он свирепо замахал крыльями, голова его метнулась к Марте, клюв раскрылся. Крылья хлопали, несколько перьев коснулись ее щеки.

Но из птичьего горла не донеслось ни звука.

— Вот те раз — сказала ему госпожа Лиза — нашел на кого клюв разевать. Но довольно уж вымахивать крыльями, натрясешь мусор в воду! Вот же характер!

Она и пальцем не шевельнула, но петух мигом прекратил возмущаться, спрыгнул на землю и, каждым своим движением символизируя обиженную добродетель, направился обратно к крыльцу.

— А ты — продолжала старушка — в дальнейшем все-таки думай, что, и кому говоришь.

— Простите — выжала из себя Марта — я… хотите, сделаю так, чтобы он опять… ну, мог кричать?

Скрипнули петли.

— Ба, чай готов. Вы что, так и будете стоять в темноте?

— Варение — не поворачиваясь сказала госпожа Лиза — в погребе, в дальнем углу. Какому отдашь предпочтение, милочка? Впрочем, достань-ка нам, Бенедикт, сразу все, что сможешь. И не спеши, мы с Мартой пока подышим свежим воздухом.

Воздух, честно говоря, был уж скорее не свеж, а морозен, да и ветер повевал все сильнее, но кто бы на месте Марты спорил?

— Ничего не надо делать — сказала ей старушка, когда двери опять закрылись и они остались наедине — Голос я сама ему верну. Потом. Тоже мне, проблема — вернуть голос. А вот с жизнью-то — совсем иначе.

Марта двигала руки в кармане, покивала головой.

— Все равно — не понимаю. Зачем же они это делали? Ну, те, кого избирали Королевами Лесов и Полей — они же могли и не возрождать умерших. И если знали, что с этим какие-то проблемы — так зачем же?

— А зачем тот, кто любил, возвращается туда, где его никто не ожидает? Зачем дочка ходит на могилу к матери — даже если знает, что в земле лежат лишь кости? Зачем молодая фрейлина пытается вернуть благосклонность того, кто в действительности никогда ее не любил? Коротко говоря — потому, милочка, что все мы — люди, а людям свойственно надеяться на неосуществимое и верить в невозможное. Хуже того: иногда нам хватает воли и веры, если бы неосуществимое осуществилось — она вздохнула, взяла сухими пальцами Марту под локоть и сказала тихо — Довольно с нас этих разговоров. Пошли, я угощу тебя своим вареньем, особенно рекомендую морелевое, оно удается мне лучше других. А с собой дам тебе баночку джема из эсперидовки. Если добавить к чаю — о, поверь, от самого лишь аромата мертвые встанут из могил!

Вероятно, стоило поспорить, настоять на своем. Но у Марты, почему-то, из-за этой «баночки с джемом» прямо руки опустились. Она позволила отвести себя в дом и усадить за стол, рядом с протопленной печью, и пока Чистюля под чутким руководством хозяйки расставлял чашки и блюдца, наливал чай, накладывал варение, Марта просто блуждала взглядом по стенам и говорила себе, все время повторяла: ничего, это еще не провал, не трагедия, это вообще был запасной вариант, ты же шла сюда, собственно, с другой целью.

Она рассматривала пожелтевшие, выцветшие фотоснимки в винтажных рамках, с людьми в неестественных позах, на фоне каких-то летних садов, дворцов, фонтанов — как понимала, нарисованных. Стефан-Николай как-то рассказывал им, что в начале прошлого века фотографировались преимущественно в студиях, и, поскольку снимок на тле однотонного фона выглядел безыдейно и дешево, выдумали всю эту бутафорию.

Одно неясно: зачем госпоже Лизе чужие фотки? Марта еще в прошлый раз, когда они из Стефом заглянули в дом буквально на миг, удивлялась: она скорее ожидала увидела на стенах репродукции картин, полотенца с вышитыми крестиком снегирями и всякое такое. А обнаружила филиал краеведческого музея.

Она машинально поискала взглядом какой-либо снимок с младенцем: госпожа Лиза выглядела лет на семьдесят-восемьдесят, и если допустить, что она неплохо сохранилась — ну, тогда эти люди на стенах все равно были бы ее родителями/дядюшками/тетями, но никоим образом не одногодками.

Младенцев на снимках не было. Зато была юная девушка, лет семнадцати-восемнадцати в элегантном темном платье, кружевной шали, с митенками из черного плетения на руках. К ее корсажу была приколота роза, в каскаде кудрей сияли бриллиантовые звезды. Строгость, утонченность, вкус — и стальной характер, что проглядывал за всем этим, словно шпага под плащом.

Девушка стояла возле авто — черного, длинного лимузина с огромными фарами и узкими дверцами. Справа, прямо перед крокодильей мордой лимузина, замер юноша в офицерской форме. Был бы здесь Стефан-Николай, он бы точно сказал, в каком ранге, а так Марта могла лишь догадываться по фуражке, погонах и маленьком ордене над сердцем, что не из рядовых. Девушка с юношей смотрели в кадр, прямо на Марту, и по отдельным, едва уловимым признакам она — как Стефан-Николай о ранге — наверное могла сказать: между этими двумя что-то было. Некая история, уже омраченная — пока что лишь неудачным словом или жестом, что неуклонно направляется к расколу, распаду. К горьким словам. К отчаянию. К попытке склеить то, чего никогда не склеить.

А потом — к мести.

Эта последняя мысль пришла мягко и естественно. Как решение сложного уравнения, над каким бьешься-бьешься, а потом хлоп — и вот он, ответ.

Госпожа Лиза тем временем уже подсовывала Марте вазы с варением, морелевое, помнишь, милочка, особенно рекомендую морелевое; Чистюля рассказывал о прочитанном, это был, как поняла Марта, их давний ритуал: он не только приносил гостинцы, но и делился впечатлениями о книгах.

— Я не читаю газет, у меня нет телевизора, и радио я тоже не слушаю — объяснила госпожа Лиза, раньше чем Марта успела хоть слово вымолвить — что меня в действительности интересует — так это том, о чем ныне пишут в книгах.

— Ага — вот почему ты вынуждаешь меня читать всевозможную нафталиновую пургу!

— «Ныне» — понятие относительное, я тысячу раз тебе объясняла. Он — улыбнулась старушка Марте — в последнее время стал сам не свой. И пересказывает мне исключительно романы об отношениях.

— Да разве я виноват, что нам такие задают! Кирпичи толщиной с руку, да еще и с ко-мен-та-ри-я-ми! Марта, хоть ты ей скажи.

— Скажи — согласилась госпожа Лиза — скажи, милочка. А точнее — расскажи. Если уж Бенедикта обходят лишь истории о разбитых сердцах.

— Ну ба!.

— Что ты читала в последнее время, милочка?

Марта решила быть вежливой и уважить хозяйку. Откусила от булки с варением — морелевое действительно старушке удавалось. Отпила травяного чая — душистого, терпкого.

— Я — сказала, в итоге — в последнее время читала преимущественно нон-фикшн. Ну, в смысле — не художественную литературу. Это, конечно же, не столь интересно, как «Хмель безумия» или «Отчаянная маркитантка» — Чистюля страдальчески закатил глаза — но попадаются достойные вещи. Благодаря им больше узнаешь о родном крае. Вот, например: оказывается, ваши Рысяны раньше назывались совсем иначе.

Госпожа Лиза подвинула к Марте следующую вазу с варением и поощрительно кивнула:

— Вон оно как! Я уж и не думала, что кто-то помнит. Да, дорогие мои, не Рысяны — Крысяны, конечно же. А пишут ли в твоей книге о том, почему — именно так?

Марта пожала плечами:

— Будто здесь жили чужестранцы, хотя это странно. Владения Великой Императрицы были много севернее, так как бы сюда попали ее подданные?

— А их, милочка моя, сюда отправляли в принудительном порядке — всех тех, кто, в надежде на лучшую судьбу бежал из-под власти Ее Серости. «Дабы трудом прилежным обрели право зваться гражданами славного государства нашего».

— Ба, а почему именно сюда? По-моему, логика как-то не очень.

Старушка аккуратно долила себе чаю, коснулась губами края чашки.

— Логика ему не очень, только послушай! Логика, милый мой, была простой: раньше граница здесь, на юге, проходил не по реке, а севернее. Все эти земли принадлежали псоглавцам. А после очередной освободительной кампании новообращенные — точнее, как они тогда говорили, «вновь возвращенные» земли следовало освоить. Сделать своими. Не местных же здесь оставлять — те жили бы, как и при псоглавцах. И далее бы, ишь, лаяли языком собачьим. А так — привили немного цивилизации этим диким землям.

— Но ритуалы — небрежно заметила Марта — остались теми же.

Старушка опять поднесла чашку ко рту. Марте даже стало интересно: она хоть губы смачивает?