Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 30)

— Гриб, Махорка — отец кивнул им, но не обнял, даже руку не пожал. И Ктыр тоже, он вообще сделал вид, словно их не заметил.

Крепкий и высокий пошли следом за Гиппелем, и госпожой Делией, Трепач трещал без умолку, время от времени взмахивая руками, и сам же смеялся над своими шутками. Марта с Элизой и отцом шла в самом хвосте, но и оттуда выразительно чувствовала запах — давний, знакомый запах из снов. Запах пыли, в который вплетались, просачивались другие нотки.

Острые пряности. Пропитанная потом ткань. Мед, текущий из разбитого кувшина. Дым сожженных сел. Кровь.

Потом они, наконец, оказались в столовой, и на Марту навалились другие запахи, и свет, и громкие возгласы, и смех — и она с облегчением поняла, как же сильно ждала этого мгновения. Все-таки, как ни крути, Дни памяти из года в год давали ей ощущение надежности. Ощущение того, что если в их семью придет настоящая беда, есть те, кто всегда поможет.

Их мигом захватили в плен, Марту и Элизу подхватила под руки Франциска Гиппель: хорошо, что пришли, мы уже заждались, Раймонд, ну-ка, подожди, что это у тебя в пакете, ох, Элиза, неужели твой фирменный салат, о, и пирог, как пахнет, просто божественно!

Отца, как всегда, повели к столу ветеранов, он пошел, даже не оглянулся. Там его посадили с краю, вместе с Грибом и Махоркой, над их головами висел прошлогодний транспарант «Приветствуем, родная школа»! и рядом доска почета — «лучшие ученики школы». Марта раньше удивлялась, почему на доске с лучшими учениками висят преимущественно ученицы, а теперь ей бросилось другое: отец и его побратимы рядом с фотографиями ее одноклассников.

Ах, Элиза, чирикала тем временем госпожа Франциска, ты не представляешь, сколько было хлопот, времена сама знаешь какие, этот их вроде необязательный, рекомендованный комендантский час, эти их патрули, какое гадство, нам пришлось стольких оббегать, никто не хочет брать на себя ответственность, а День, сама знаешь, раньше полночи не заканчивается, такой, ха-ха, парадокс, ну, ничего, все как-то уладили, а вот скажи мне, пожалуйста…

Госпожа Франциска если чем и напоминала своего мужа, так это талантом уловить настроение момента. И, например, спасти ситуацию бесконечным ливнем необязательных слов, узором аккуратных, обманчиво хлопотливых движений.

На клеенчатых скатертях уже стояли тарелки с угощениями — меньше, чем в предыдущие годы, но вполне достаточно; Элизины салат и пирог удачно вписались в общую картину. Согласно традиции, львиную часть яств приносили сами участники — ну и смахивали по подпитии, ясное дело. Существовал неофициальный фонд взаимопомощи, неизменным его казначеем испокон веков был все тот же Гиппель.

Так же, согласно традиции, хоть где бы не праздновали День памяти, всегда накрывали три стола. За одним сидели те, кто воевал в Средигорье. За другим — жены и дети; иногда — если ветераны считали нужным их пригласить — братья, сестры, родители. Третий стол был крошечным, всего на три лица. И если ветераны обычно пристраивались рядом со сценой, а родственники — у стены, то этот, третий столик ставили в дальнем углу. Словно хотели засунуть как можно дальше, чтобы лишний раз не вспоминать. И как раз потому — конечно! — каждый, время от времени, нет-нет, да и бросал туда украдкой взгляд.

Марта тоже посмотрела, но, впрочем, ничего нового не увидела — да и не ожидала. Ее сейчас куда больше интересовало то, как поведутся с отцом побратимы.

Нет, она не боялась, что от него станут отшатываться, как от зачумленного. Но она видела выражение лица Ктыра во дворе. И знала… слишком многое знала…

Поэтому вздохнула с облегчением, когда увидела, как несколько людей поднялись, чтобы пожать ему руку, а кто-то просто поднял ладонь.

Госпожа Франциска тем временем знай себе чирикала о том, что школьная столовая — это, Элиза, мера вынужденная, в других местах нам отказали, сама знаешь, как оно бывает: где-то на этот вечер уже арендовано, где-то ремонт… ох, прости, потом договорим, Элоиз начинает.

Гиппель поднялся, откашлялся. Все взгляды были направлены на него, даже три фигуры в черном — те, за отдельным столиком — подняли головы.

Дальше была обычная Гиппелева болтовня: боевое братство, скрепленное землячеством, не потерять традиций, как здорово, что все мы тут сегодня собрались. Ветераны слушали его терпеливо, похожие на старых борзых, которые ждут, пока, наконец, можно будет подойти к мискам с едой. Жены и дети вроде отдавали дань традиции, хотя кое-кто уже начал переговариваться.

Марте разговаривать не было не с кем, да и не о чем. Из ее класса только у нескольких родители были на той войне, и все — в других взводах. А День памяти — что-то типа закрытой вечеринки, кого-либо сюда не пускают.

Словом, она сидела, и от нечего делать, наблюдала. Сравнивала с прошлыми годами. Да, говорила себе, несколько беднее столы, и народ одевается скромнее, но смотри: так же улыбаются друг другу, расспрашивают друг друга об успехах своих детей — нет, ничего не изменилось, по-настоящему — ничего.

Даже Гиппель, так же как обычно это бывало, в определенный момент уступил место дядюшке де Фиссеру. Вот, подумала Марта, кто ничуть не изменился. Еще немного — и будем выглядеть одногодками, а потом… ох, меня еще будут считать его старшей сестрой!

Де Фиссер сидел на самом краю стола ветеранов, чуть немного поодаль от остальных, и когда дядюшка поднялся, все смолкли. Одет он был в гражданское: джинсы, смешная фланелевая рубашка в большую клеточку, на шее — тусклые цепочки с крошечными звеньями, причем жетонов, как обычно, видно не было. Но когда де Фиссер двигался, они звенели, эти жетоны — звучали как дополнительный хор голосов, подпевая его десяти основным.

Дядюшка провел пятерней по своим русым волосам, взлохматил их. Улыбнулся — эти ямочки на щеках, как же Марта их боготворила. Их, и белозубую улыбку, и веселый взгляд голубых глаз.

— Ну — сказал де Фиссер — еще один год прошел. Не лучший год. Но мы опять здесь, все мы, а это немало.

Голос, которым он говорил, был десятым, самым редким. Низкий, с едва слышной хрипотцой, он обычно звучал ровно и четко. И единственный изменялся со временем. Только он и напоминал Марте: в действительности де Фиссер годится ей в отцы, а не братья.

— Я не буду много говорить. Не сейчас. Все вы после работы, устали и хотите есть. Нам кое-что надо обсудить, это правда, но мы обсудим потом. А пока что — всем приятного. И — он поднес пластиковый стаканчик, остальные тоже потянулись к посуде — за наше братство. За то, что мы вернулись.

Заскрипели скамьи и стулья — сначала, когда их отодвигали, чтобы подняться, потом — когда садились — а потом — словно вдруг прибавили громкости на видеоплеере — зазвучал лязг ложек, вилок, шорох пластиковых тарелок, голоса.

Марта не зевая взяла себе рыбный салат, потянулась к пакету с соком. Элиза о чем-то небрежно разговаривала с соседкой по столу, сухощавой и тонкогубой, судя по долетавшим отдельным словам — связанной то ли с рынком, то ли с овощебазой. Соседка жалилась, что сын ее совсем отбился от рук, отпустил волосы, похож черт знает на что, не слушает ничьих советов. Элиза кивала и соглашалась, подростки, самый сложный возраст. Очень, мол, хорошо вас понимаю, у самой вон. Но, если вдруг ваш решит постричься, звоните по телефону, что-то придумаем, конечно-же вне очереди, ну о чем может быть разговор…

При этом, зачем-то мягко сжала запястье Марты, та от неожиданности едва не подавилась. Потом услышала, как Элиза словно между прочим расспрашивает о снабжении свежими яблоками, все поняла и в ответ сжала запястье Элизы. Чувствовала себя при этом совсем по-дурацки: тоже мне, две заговорщицы — но почему-то была собой довольна.

К разговору присоединились две тетки, сидящие напротив. Одна, оглянувшись на стол с ветеранами, вполголоса заметила, мол, с подростками нелегко, но это хотя бы понятно и привычно, а вот когда твой муж возвращается из-за реки таким… это же, видимо, трудно: жить с человеком, который лишь номинально твой муж, а в действительности…

Элиза еще раз сжала руку Марты, но, теперь похоже — затем, чтобы сдержаться и не наговорить жалостливой ехидине лишнего. Искривив жирно напомаженный рот, твердила в том же духе: и не бросишь его, и пользы… но мы, конечно, все должны поддерживать друг друга, если вам, Элиза, нужна будет помощь — что угодно, выговориться там, или посоветоваться…

— Продуктами — спокойно сказала Элиза — С благодарностью примем помощь продуктами, в частности — яблоками. Есть такой сорт…

Тут снова поднялся де Фиссер, провозгласил второй тост — «за тех, кто ожидал» — а когда выпили, попросил минуту внимания.

— Перед тем — объяснил — как начнем, есть несколько вопросов. Озвучишь, Казначей?

Гиппель перечислил расходы за прошлый год: кому и какой суммой помогли, и почему. Говорил неожиданно коротко, в конце сослался на закрытую группу в «Друзьях»: оказалось, уже полгода большинство ветеранов напрямую, или через родственников, поддерживали друг с другом контакт через сеть, потому все были в курсе текущих дел. Поэтому и вопросы о будущих расходах требовали лишь формального утверждения.

— Ну — подбил итог Гиппель — на этом, кажется, у нас все.

Дядюшка де Фиссер улыбнулся своей белозубой улыбкой, сделал знак рукой — Гиппель стушевался и сел.