Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 29)

— Мне на завод — Марта не собиралась ничего объяснять, но и просто так уйти не могла — только не подумайте, я не работать, мне к директору, документы передать.

Она поднялась, поправила сумку на плече.

— Подожди-ка — совсем другим, сухим и холодным тоном сказал господин Клеменс — не спеши.

Он ухватил ее за руку, пальцы у него были тонкими и цепкими. И все в шрамах — страшных, давних.

— Вы что?

Но он перебил ее, кивнул в сторону ворот:

— Сама посмотри.

Как раз в этот миг толпа расступилась, поползли с грохотом створки — и на улицу медленно выехали несколько машин. Спереди — «барсук» с включенными мигалками, густо-синий и белый лучи били по глазам, Марта их даже закрыла. За «барсуком» ползла машина, похожая на фургон, в таких к магазинам привозят хлеб, но хлеба здесь точно не было, а было вмонтированное в стенку зарешеченное окошко и лицо, несколько бледных, восковых лиц за решеткой.

— Верхушка — объяснил господин Клеменс — помощники, завы и замы. А директора забрали еще утром, просто у ворот взяли, на входе. Блокировали машину, охранников мордами в асфальт — и не будете ли добры с нами проехаться. Был добр, конечно же. А куда бы он делся.

— А вы откуда?..

— Так вон те, у ворот — они же здесь с тех пор и дежурят. На хлеб теперь вряд ли рассчитывают, но зрелище получили по полной программе.

Марта покачала головой.

— Это какая-то ошибка, господин Клеменс. Кто бы его осмелился? У него же власть, связи, положение.

Старик выбил трубку, прочистил и набил заново.

— У моего сына — сказал он — тоже все это есть. Связи, власть, положение. Но через несколько недель мы уедем отсюда навсегда. Если вдруг твои родители смогут, сделайте то же, Марта. То, что я говорил о других городах — забудь, это лишь старческая слабость. Собирайтесь и едьте. Начните жизнь заново, вы еще молоды. Что бы тебя здесь не держало, девочка, уезжай, как только сможешь. И как можно дальше отсюда. Понимаешь?

Она не ответила — не знала, что ответить.

В этот момент у ворот опять зашумели, какая-то женщина пронзительным голосом требовала немедленно начальство, что за издевательство, столько держать людей на ветру, это вам не лето все-таки! Да, поддержали ее другие голоса, что же, мы зря тут стоим, когда уже будут принимать?!

— Почему они возмущаются? — удивилась Марта — Их же используют. Все это время — их же доили, как собак, хотя, если честно, и с собаками так тоже нельзя.

— Использовали? — господин Клеменс улыбнулся и покачал головой — Ошибаешься, девочка. Никто их сюда силой не загонял. И собак они привели сюда по собственной воле, приводили раньше и приведут опять, как только узнают, что за это можно получить хотя бы сотню-две.

Он опять покачал головой, посмотрел на Марту со странным выражением на лице. Словно с сожалением, хотя, подумала она, чего бы это ему меня жалеть.

— Какие же вы наивные дети. Вы все: ты, Стефан-Николай, Бенедикт. Я думал, это мы были такими. неприспособленными. Думал, что вы, наверное, выросли циничнее.

— Это плохо? — уточнила Марта. Не спорить же со стариком, не доказывать же, что — нет, ничуть мы не наивнее, даже не надейтесь!

— Уезжайте — просто ответил он — Уезжайте из этого города, девочка. И чем скорее, тем лучше.

Марта кивнула. Уже хотела уйти, но в последний миг ее словно что-то толкнуло под локоть. Она расстегнула цепочку, сняла и протянула господину Клеменсу желудь, который подарили ей на день рождения мальки.

— Что это?

— Это вам — сказала она — На память. Возьмите, пожалуйста.

Прежде чем он успел ответить, она вложила ему желудь в руку, кивнула снова и пошла прочь.

Обернулась лишь раз. Дедушка Стефа и дальше сидел под мертвым дубом, упершись ладонями о трость и выпуская из трубки клубы дыма, густые и седые. Ей показалось, что клубы эти скручиваются в какой-то узор, что стоит всмотреться — и в нем удастся увидеть собственно будущее. Но Марта не всматривалась.

Глава 09. День памяти

Они заходили на школьный двор по двое-трое. Если встречались в воротах, обнимались, хлопали друг друга по спине. Их жены и дети держались всегда немного позади, смотрели с легкой ревностью.

Внешне пытались не задерживаться, сразу проходили через вестибюль в столовую, лишь несколько людей стояли на крыльце и курили; когда Марта с Элизой и отцом зашли на двор, она сразу заметила эти красные огоньки — словно глаза ночных чудовищ то загорались, то угасали.

Она вспомнила о «барсуке» и посмотрела туда, где он стоял. Свет единственного фонаря не задевал тот угол двора, таял на полпути, но Марте показалось, что машина до сих пор там. Значит — и егерь также.

А что? — если подумать, то объяснение Штоца о спортзале выглядело не таким уж бессмысленным. Взять, скажем, пакет с костями: да, Марта успела передать его Виктору — но остаточные поля искажения никуда не делись, и сильно лупили. Добавим сюда дохлых рыбок в кабинете Жабы, вспомним о егере, который несколько дней составлял компанию школьному вахтеру, господину Лущевскому. Тогда все складывается: после пожара не сразу, но ткнулись-таки проверять, унюхали следы костей, взялись за дело всерьез. А то что открыто не допрашивают — ясно же, боятся всполошить. Вон какой смурной был директор, когда звал госпожу Форниц на «общее совещание». Знаем мы эти совещания! Хорошо, что Виктор уехал, удачно сложилось, но предупредить то надо, овца ты тупая, сразу не догадалась, о чем только думала.

Ну, сказал внутренний голос, ясно, о чем. С недавних пор наша Марта только об одном этом и…

Она протяжно вздохнула и посоветовала самой себе закрыть рот.

— Ты как? — тихо спросила Элиза — Выдержишь?

Марта чуть было не ответила (выдержу, с чего бы мне не выдержать; что ж вы все сегодня как сговорились? — я не маленькая и не ребенок уже!) — а потом догадалась, что Элиза спрашивает не у нее.

— Должен — ответил отец — Я дал им слово.

Весь вечер он в основном молчал — от самой остановки. Но Марта приехала чуть позже, и видела, как Элиза с отцом о чем-то говорили. Точнее, говорила Элиза, отец стоял и слушал… или даже не слушал, по нему было не понять. А потом, когда Марта решила, что уж совсем неудобно (не подсматривать, а настолько опаздывать), отец прервал мачеху. Он отвечал спокойно и размерено, с легкой улыбкой на губах. И если бы Марта не видела выражения на лице Элизы — решила бы, что они обсуждают какие-то приятные моменты из своего прошлого.

— Мы можем тебе чем-то помочь? — спросила Элиза. На школьном дворе было тихо, только загорались и гасли огоньки сигарет на крыльце и шуршал сухими листьями ветер. Вдалеке, за домами, скрежетал, опустошая баки мусоровоз.

— Вы уже помогаете — спокойно ответил отец. Он шевельнул рукой, в которой держал пакет с гостинцами.

— Я имела в виду…

Она оборвала себя, кивнула семейству, которое проходило мимо них — одному из тех, которые Марта почти не знала. Доброжелательная мамаша в ответ раскланялась, пацан лет двенадцати поглядел кичливо и пренебрежительно. Их отец сделал было шаг к отцу Марты, явно собираясь обнять, и, увидев его лицо, узнав-догадался, запнулся, в последний момент сумел просто протянуть руку.

Отец Марты пожал ее и сказал:

— Привет, Ктыр.

— Привет, Капеллан — Марта почти с удовольствием наблюдала, как сползает с физиономии пацана вся его спесивость. Да и его отец выглядел крайне растерянным — Я… слышал о тебе. Молодец, что вернулся, Капеллан.

Он помолчал, видимо ожидая хоть какого-то ответа. Не дождался, кивнул, прокашлялся:

— Рад тебя видеть, Капеллан. Понимаю… вам сейчас непросто. Если будет нужна помощь… просто знай: ты можешь на меня рассчитывать.

— Благодарю — сказал отец — Буду знать.

Неловкое молчание затянулось, и в это мгновение с крыльца воскликнул знакомый голос:

— Ну наконец! Ктыр, Капеллан, давайте на борт, только вас и ожидаем!

Конечно, это был Элоиз Гиппель по прозвищу Трепач: сегодня весь при параде, в шикарном, франтовом костюме и с Андвари второй степени на лацкане.

— Госпожа Делия, Элиза, Марта… — он аккуратно брал в руку ладонь каждой, губами касаясь воздуха над их пальцами. Пожал руку хмурому пацану — Себастиан, как ты вырос! Прошу, прошу! Все уже готово, ожидали только вас. Ну-ка, ребята, хватит дымить, начинаем!

Трое фигур рядом с ним погасили окурки, вышли из тени на свет. Один двигался со странной, почти болезненной грацией, которая почему-то всегда напоминала Марте богомолов. Светловолосый, с темными очками на пол лица, он был в своем неизменном камуфляже. Товарищи называли его Спрутом, это была такая шутка для узкого круга, причем в первые годы она казался Марте весьма жестокой — учитывая, что левый, заправленный за пояс рукав куртки Спрута был пуст. Только потом — наблюдая на днях памяти за тем, как все они общаются друг с другом — Марта поняла, что дело никоим образом не в жестокости. Просто самый обычный мальчишечий юмор, который даже с возрастом не проходит; нормальным людям не понять.

Спрут кивнул им всем, подошел к отцу, они крепко обнялись, потом он пожал руку Ктыру. Марта на них толком не смотрела. Не спускала глаз с двух других.

С крепкого бородача лет под пятьдесят и его напарника — высокого, широкоплечего, с невероятно ясным, чистым взглядом. Она помнила их — и не помнила. На ни одном из Дней памяти Марта их до сих пор не видела, но теперь ей казалось: они всегда были там, не пропуская ни одного года. Это было так странно: два воспоминания, которые сходились, накладывались одно на другое. Срастались одно с другим.