Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 28)

Потом она опять запрыгнула в маршрутке и отправилась на Поддубную. Даже не делала вид, что сомневается: все решила еще с вечера, иначе зачем бы брала с собой папку с документами. Конечно, дело было не в разговоре с Элизой, совсем нет. Просто. Ну как-то поразмышляла, прикинула. Опять же, разговор с Виктором… ну, кое-что подтолкнуло ее в нужном направлении. Переедут они или нет, а если будет реальный шанс поступить в столице, Элиза первая выскажется за.

Маршрутка высадила ее у проходной, рядом с которой в субботу ночью стояла очередь с собаками. Сейчас там никого не было, Марта несколько раз нажала на сохлую, исцарапанную кнопку, и даже звонка не услышала. Глухо, как в танке. При том, что с территории доносились чьи-то голоса и рычали моторы грузовиков.

Может, у них сегодня упаковка и перевозка готовой продукции, а что, подумала Марта, когда-то же они должны доставлять по назначению. Хотя — осень, это значит, у них и хранилища какие-то должны быть, ну, чтобы складировать до тех пор, пока не понадобится.

Она поняла, что нечего здесь ловить, и пошла в обход, туда, где они в субботу встречались с Элизой.

Памятник за эти дни сильно вырос, и стали еще нагляднее все ошибки, что их допустили проектировщики. Фонарный столб наклонился так, что распорки под ним треснули, но никто не торопился ни срезать его, ни подпирать новыми. Фигуры покойного министра финансов, господина Эльфрика, и мудрого правителя, господина Циннобера (кавалера и пр.), выросли и приобрели завершенность — но вместе с тем обозначился явный дисбаланс, который вряд ли закладывали скульпторы. А если закладывали, то за их душами, наверное, уже выехали егеря.

Господин Эльфрик возвышался над господином Циннобером и протягивал ему сноп соломы, который превращался в золотые монеты. При этом на лице покойного министра финансов блуждала то ли раздраженная, то ли снисходительная улыбочка, а наш правитель, мудрый господин Циннобер, смотрел на него снизу-вверх, разве что рот не разевая от восхищения.

Расколдовывали и за меньшее, подумала Марта, отправляя в артыки с рвением работать на благо государства.

Впрочем, какое ей сейчас дело до памятника и его безымянных проектировщиков? Правильно: никакого.

Дуб — его, действительно было жаль: у распила, там, где сейчас возвышалась голова господина Эльфрика, кора почернела и начала отслаиваться, отпадать целыми кусками.

Дубу и так недолго оставалось, и все-таки он заслуживал на лучшее отношение.

Она вздохнула и хотела была переходить дорогу, когда ее сзади позвали:

— Марта?

Только сейчас она заметила в тени, около скамьи, сутулую фигуру с тростью.

— Это вы, господин Клеменс?

Едва не ляпнула: «Что вы здесь делаете»? — и вовремя сдержалась. Мало ли; в любом случае ее не касается.

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

За прошлые недели дедушка Стефана-Николая сильно изменился. Словно стал ниже ростом, залысины на висках разрослись, и взгляд… что-то такое было в его взгляде.

— С вами все в порядке? — спросила Марта.

Он опустился на скамью и положил трость рядом.

— Присядешь?

Марта посмотрела на проходную: люди стояли вдоль забора, толпились у ворот. Кто-то скандалил, мол, без очереди не пускать, куда пихаетесь, совести нет! При этом, кажется, не пускали никого, с очередью или без.

Господин Клеменс следил за ней внимательным, грустным взглядом.

— Стефан-Николай уже говорил тебе? Мы едем, Марта. Георгу звонили по телефону из столицы, предупреждали. Я родился в этом городе — и надеялся в нем умереть.

Конечно, подумала она, Ортынск только для этого и годится. Родиться и умереть. Жить же лучше где-то в другом месте.

— А разве в Булавске так плохо? — она все-таки присела рядом со стариком. Дедушка у Стефа хороший, правильный. И если она может чем-то ему помочь… — Я слышала, там море. И вообще… театров много, выставки, культурная жизнь.

Он вынул трубку, набил табаком и закурил.

— Когда нас, еще молодых, отправляли на Вторую крысиную, мы все приходили сюда. К этому дубу. И брали с собой на память по желудю. А если желудей еще не было — просто по листку. Мы клали их в портмоне и хранили в нагрудном кармане, здесь, у сердца. А когда нас убивали, товарищи садили на могиле желудь или клали в землю листок. Считалось, что благодаря этому душа не растает в небесном огне, а удержится на земле. Не выскользнет из объятий Господа.

Он покачал головой, глядя на очередь, а в действительности — куда-то дальше. Намного дальше.

— Теперь я еду — и мне нечего с собой взять. Я слышал, где-то под городом есть еще один дуб, младший брат этого.

— Это как в басне? В классе четвертом учили. «Настала ночь. Лишь лес вокруг — граф остановил коня»…

— Вот и я думаю: сказка, выдумка. Если Синистари действительно оставил в лесу один из саженцев, тот, вероятнее всего, погиб. Буруянские дубы где попало не растут. Да и… не все равно ли, с желудем или без? Я не уверен, что скользнуть по виткам спирали и переродиться здесь через столько-то там лет — такая уж хорошая идея. Здесь ли, или в Булавске, или в Сулицине или где-то еще — неважно. Эта земля лучше всего родил только одно… Да ты и сама это знаешь, разве нет?

Марта покачала головой. Вечерело, и ей стало холодно на лавочке, хотя ветра словно бы не было.

— Зубы — спокойно сказал господин Клеменс — это вы тоже должны были бы проходить, примерно в тех же классах.

— «Мифы народов мира» — догадалась она — Ясон и то задание, которое дал ему царь Тиоскуррии.

— «…да, взрывая ниву плугом быстрым до конца, бросаю в борозду не семена пшеницы плодородной — а зубы ужасающего змея столь крепки; что вырастают воины в доспехах, и я стригу их словно волосы под самый корень». — процитировал господин Клеменс. Он говорил немного отбросив голову назад, прикрыв глаза, и его веки дрожали, словно сейчас дедушка Стефа видел все то, о чем шла речь в давней поэме.

— Ну, не только зубы — зачем-то уточнила Марта — и вообще, вы говорите, что их нельзя нейтрализовать, а я читала, что любой яд, даже смертельный — условная вещь. В том смысле, что если правильно, с умом употреблять, можно сделать что-то полезное. Например, исцелять, а не убивать людей. Надо только знать, каким образом.

Господин Клеменс открыл глаза и, откинув голову сильнее, посмотрел на вершину дуба. На черных, сухих ветках осталось лишь несколько листочков, да и те напоминали древний гербарий, найденный прошлой четверти Чистюлей в подсобке в Жабы. Не гербарий — одна пыль.

— Когда-то — сказал старик — достаточно было верить. Но мы отказались от этого дара, перепоручили его другим. Сначала хотели, чтобы ответственность за изменения брали на себя другие — и вот мы начали создавать Королей и Королев. Зато перестали верить и в них самих, таким образом лишив их силы и власти. А те крошки, которыми мы все-таки владеем… Ты видела, что творилось на площади в субботу, не так ли? Это показывали по всем каналам и, наверное, выложили в интернете, ты не могла не видеть. Вот и все, что мы умеем, Марта. Все, что мы можем. Силой ненависти превращать людей в чудовищ. Делать этот мир страшнее и уродливее. Снова и снова засевать его драконьими зубами.

Он тыкнул пальцем куда-то вверх:

— Лет триста тому назад этого никогда бы не случилось. Даже в те годы еще случались люди, способные на большее, нежели просто расчеловечивать других. Этот дуб… ему не позволили бы засохнуть, понимаешь? Он был бы жив — в их воображении, а значит и в действительности. Тогда еще по земли ходили настоящие рыцари. И серпоносцы после гибели очередного дракона не позволяли взойти росткам из его зубов. Тем более — сказал он твердым, злым голосом — тем более никто не дал бы прорасти его языку.

Марта почувствовала, как по ее спине от копчика вверх к шее разливается ледяная волна. Она едва сдержалась, чтобы не обхватить себя руками за плечи.

— Простите? Язык? Причем здесь язык? В поэме не было ни слова о языке, только о воинах — как они вздымались из засеянной зубами борозды.

Господин Клеменс молча затянулся, выпустил в небо несколько дымных колец.

— В том-то и дело. В этом сама их сущность, понимаешь? Поэма опубликована в сокращенной, школьной версии — и все заучивают ее с детства, потому никогда не задумываются, что именно она значит. А я… мне, видишь ли, повезло. В том артыке, где я восторженно и вдохновенно работал на благо родной страны, сидел один профессор. Знаток давних языков, поэт. Именно он перевел поэму — всю полностью, без купюр. И он рассказывал ее, цитировал наизусть, просто довел всех нас до безумия своей бесконечной декламацией, можешь представить. И вот в том фрагменте, где Ясон срезает под корень восставших из борозды землерожденных, он так увлекается резней, что не замечает еще одного. Того, кто вырос из семечка, которое царь бросил в землю тайком, за его спиной.

— Но это, простите, сказки. Давние мифы. Какая-то правда за ними стоит, и даже если… ох, не знаю, все это случилось тысячи лет назад, далеко на юге.

Он посмотрел на нее, растерянно мигая, и Марта опять удивилась тому, как безумно, дико постарел господин Клеменс. Словно душу вынули из человека, взяли и вытрясли.

— Да — сказал он наконец — Ты, конечно, права, что-то заболтался я с тобой, прости. Расклеился, это все через отъезд. К тому же, я тебя задерживаю, а ты же куда-то спешила.