Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 32)
К Марте. К Марте!
Старуха посмотрела ей прямо в глаза — взглядом мудрым и безжалостным. И уже открыла было рот — но не успела вымолвить ни слова.
Двери столовой качнулись и с хрясканием ударились в стену. Взлетели с шорохом шторы у раскрытого окна, все вздрогнули, кто-то вскочил из-за стола, при этом в руках у Камыша откуда-то появился нож, Спрут небрежно положил ладонь на шейку бутылки. Лишь отец сидел с отсутствующим выражением на лице — не человек, а восковая кукла. Если бы не пальцы, что время от времени ласкали футляр с флейтой, Марта решила бы, что он умер во второй раз.
В столовую ввалился Кабан, пихая перед собой какого-то парня, заломив ему руку за спину. Парень не упирался, шел молча. Господин Цешлинский, ночной сторож, частил за ними, растерянный и огорченный.
— Вот — процедил Кабан — держи, капитан. Ты был прав, я — нет. Крысы, повсюду одни крысы. Этого, я поймал прямо под дверями. Подслушивал, сопляк! Шпионил!
— Я не…
— Заткни пасть!
— Господа! — пытался вмешаться старый вахтер — Я решительно и категорически вас прошу… Это, напомню вам, школа — и вы не имеете права своевольничать!
Никодем де Фиссер оглянулся на своих людей, дал знак. Спрут оставил в покое бутылку, куда-то исчез нож из руки Камыша. Циклоп вышел из-за стола и неким таинственным образом оказался у дверей, за спиной у господина Цешлинского, рядом, с беззаботным видом, стал Махорка.
О трех вдовах все забыли. Все, кроме Марты. Старуха так и смотрела на нее, минуту, другую.
Потом она мигнула, словно просыпаясь от длительного сна, провела узловатой ладонью по лицу, вздрогнула. Ее подхватили под руки, повели и усадили в углу.
— Успокойся, Таддеус — говорил тем временем дядюшка де Фиссер. Он впервые за весь вечер изменил голос — избрал тот, что принадлежал беззаботному, немного озорному юноше — Ты перенервничал сам, и напугал парня — вел он далее — Расскажи, пожалуйста, что случилось.
— Я вышел покурить, вон, вахтер открыл двери. Ну, отвлекся на несколько минут: позвонила по телефону Делия, мы с ней всегда перед сном… — он дернул плечом — Не важно… Словом, только зажег я новую сигарету, старая угасла — как смотрю, какая-то тень за стеклом, у дверей. Ну вернулся назад — так, чтобы не всполошить. Как мы тогда, в Ирбисовом…
— И нашел этого парня — оборвал его де Фиссер — который делал — что именно делал?
— Да ключи я искал! — мрачно отозвался пленник. Он смотрел исподлобья, и пытался вести себя так, словно ему ничуть не больно, хотя Кабан сжимал руку словно в тисках.
— Ключи?
— Ключи! Я и этому вашему пытался объяснить, так он же не слушает.
— Ты мне прогрызайся еще!
— Господа! Господа!
— Да что же это за дикость такая! — вскочила из-за стола одна из жен — Что же вы мальчика…
Никодем де Фиссер покачал головой, и не оборачиваясь сказал:
— Циклоп, не надо — а потом, в воцарившейся вдруг тиши, добавил — давай, объясняй. Что за ключи, и почему именно сейчас, в — он посмотрел на часы — половине десятого. Только без выдумок, пожалуйста.
Парень мотнул головой, пытаясь стряхнуть со лба волосы, но вместо этого еще больше их растрепал. Марте показалось, что она его уже где-то видела, но где и когда?
И что ее, блин, так некисло во всем этом напрягает?
— У вас здесь что, клуб анонимных параноиков? Простите, если… — он зашипел, и оглянулся через плечо на Кабана — Все, все! Ключи — от дома. Я. Пришел. После уроков. За девушкой. Раньше освободился — ну и сидел-ждал, потом мы пошли в парк. А когда я вернулся домой, то увидел, что ключей нет — он посмотрел на де Фиссера — Пусть этот ваш… бдительный… проверит в моем кармане. Левом, на куртке.
— Проверь — кивнул де Фиссер.
Кабан с хмурой миной расстегнул змейку и подвигал рукой.
— Ничего — доложил — Пусто. Лжет он, крысеныш этот!
— Глубже пусть проверит — сказал парень — там не просто пусто — там дыра. Они в нее провалились и выпали, без вариантов. Я решил — именно здесь, потому что в парке… ну, не могли они выпасть, их тогда уже не было, это я задним числом вспомнил.
Кабан запустил руку глубже, так, что треснул шов, и вся пятерня внезапно появилась с другой стороны.
— Эй, осторожнее, мне потом еще зашивать!
— Господа — опять попробовал вмешаться господин Цешлинский — если вы не прекратите своеволие, я буду вынужден сообщить директору…
— О чем? — мягко уточнил де Фиссер тем-же беззаботным голосом двадцатилетнего — О том, что вы спали на посту? И поэтому непонятно кто пробрался в школу, которую вы охраняете?
— Подождите — сказала Марта.
Она и сама от себя этого не ожидала, особенно после того, что недавно случилось… или едва не случилось. Но она хотела как-то загладить это совершенное-несовершенное, доказать вдовам — пусть даже те лишь полупомешанные тетки — что это неправда, что она не предательница.
— Подождите. Я, кажется, его знаю. Ты же встречаешься с Никой, ну, с Вероникой Миллер? Тебя зовут Ярополк, да?
— Яромир — кивнул парень — а ты ее лучшая подружка, Марта?
Никодем де Фиссер поднял руку:
— А ну стоп! Ты его знаешь? И почему молчала?
Ответить Марта не успела.
— А ты даешь хоть кому-то слово сказать? — это была Элиза, и Элиза до чертиков разозленная — Устроили здесь застенок! Совсем сдурели! Ты хотел, чтобы они с тобой в патруль шли? Зачем? Чтобы запугивать таких как он? И это все на что вы способны, защитнички?! Раймонд, почему ты молчишь? А ты, Элоиз?
Гиппель побагровел, отец — вздрогнул и, кажется, впервые обратил внимание на происходящее в столовой.
— Драгоценная моя… — начал было де Фиссер, и Элиза отмахнулась:
— Не драгоценная, и уж точно не твоя! Хватит сотрясать воздух! Идите и посмотрите, поищите его ключи. Или для вас это слишком просто, господа офицеры?
Дядюшка де Фиссер поднял руки:
— Сдаюсь, капитулирую! — теперь он говорил голосом грустного философа — Раймонд, ты женился на мудрой женщине, в который раз приветствую и завидую! Итак, прошу прощение у всех за этот досадный инцидент. Камыш, Ланцет — помогите юноше найти его ключи. А вы, господин…
— Господин Цешлинский, Павел Цешлинский.
— …примите мои извинения, мне не стоило разговаривать с вами таким тоном. Безусловно, вы не виноваты в том, что юноша оказался настолько находчивым, и в придачу не захотел вас излишне тревожить. Ну что еще, Таддеус? Разве я нечетко сформулировал? Отпусти Яромира и, если тебе так будет спокойнее, иди с Ланцетом и Камышом на поиски ключей.
Зря, подумала вдруг Марта. Никаких ключей они не найдут. Лгал он, этот Никин Яромир. С самого начала лгал. Вспомни, как он обращался с Шнейдером и дружками — тогда, возле кинотеатра. Как разбрасывал их, не очень то напрягаясь. А здесь вдруг взял, да и сдался на милость Кабана? Не верю.
Вот, догадалась она, вот о ком говорили вдовы! «Измена», «шпион», все яснее ясного! А на меня старуха смотрела, потому что я единственная здесь знаю этого Яромира.
В столовой все говорили, в то же время, какая-то из мамочек поднялась, чтобы вывести свое чадо — дочку лет тринадцати, которая, похоже, не испугалась, а скорее разочаровалась, что не увидит, чем все закончится. Многие искоса поглядывали на Элизу, причем поглядывали с осуждением. Господин Цешлинский что-то втемяшивал де Фиссеру, тот вежливо кивал, время от времени посматривая на двери.
Потом вернулись Ланцет, Кабан и Камыш, хмурые, измаранные в пыли. Уже без Яромира. У Марты внутри все похолодело — она и сама не знала почему. Обвертел их вокруг пальца и убежал? Или не нашли ключей, и решили разобраться с проблемой так, как это делали в Средигорье?
— Закрыли тему — сказал Ланцет. Кабан лишь пробурчал что-то неразборчивое, и налил себе в пластиковый стаканчик из бутылки.
Господин Цешлинский даже побледнел, и тогда Камыш объяснил:
— Упали между скамьей и стенкой, в самом дальнем углу. У вас что, уборщицам вообще не платят? — он попробовал отряхнуть штаны, и быстро поняв, что это бессмысленно, сел к другим.
Все опять заговорили, господин Цешлинский, наклонив стаканчик и сжимая в руках бутерброд, уже даже и не сердился, и еще как все понимал, но просил, конечно, на будущее вести себя посдержаннее, а Никодем де Фиссер голосом грустного философа, конечно же обещал непременно учесть!
Кое-кто из жен действительно забрал детей и направился к выходу, вдов тоже вывели, они шли медленно, будто куклы или работы, младшая время от времени оглядывалась, будто не понимая, где она и что происходит.
Потом, на миг в столовой воцарилась тишина — и все посмотрели на де Фиссера, а тот своим предыдущим, самым редким голосом сказал:
— Ну, довольно уже разговоров. Сыграй нам что-то, Капеллан.
Отец поднял на него взгляд, кивнул, потом обратился к Элизе. Она вынула из пакета, в котором они несли угощения, кувшин, и принесла отцу, поставив прямо перед ним.
Марта видела, как Элиза о чем-то спросила, одними губами, и отец опять кивнул. А потом она села на место — все они расселись по местам, будто терпеливые, лучшие ученики школы — и тогда отец щелкнул застежками на футляре и поднял крышку. Флейта лежала на бархате — пожелтевшая от времени кость доисторического животного. Гладкая, ровная, без всякого узора.
И опять, как в случае с Грибом и Махоркой, в памяти у Марты сошлись две волны воспоминаний. Ей всегда казалось, что отец на Днях памяти просто доставал флейту и играл, но сейчас — когда он взял в руки кувшин и с легким хлопком вынул пробку — она поняла, что именно это происходило всегда перед тем, как начинала звучать мелодия.