Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 14)

Конечно, круто, говорил он, если бы удалось получить какой-то грант для молодых ученых. Выиграл — и работай, не ломай голову всей этой бульварной археологией. Но понимаешь: у нас никто такой грант не выпишет, кризис же, и после смерти Румпельштильцхена станет еще хуже. Просить для опытов драконью кость — все равно что претендовать на то, что тебя в промышленных масштабах будут обеспечивать, скажем, золотом. В лучшем случае посмеются, в худшем запишут в неблагонадежные и поставят на учет: в те времена, когда страна в общем стремлении, ты здесь, мол, возмущаешь, подкапываешь и вообще растранжириваешь народные достояния. В тридевятых, правда, есть программы, которые предусматривают такие опыты — все-таки серьезное задание: зависимость от «пороха» давно признана одной из беспощаднейших болезней мира — и черта лысого они мне позволят получить, а не подобный грант. А выезжать, Марта, я не хочу. Я здесь родился, это моя земля, почему я должен работать на других? Понимаешь?

Сначала Марта солгала, что да, конечно, понимает — а в следующий раз не сдержалась. Простите, господин Вегнер (— Слушай, если тебе не сложно, давай уж на ты, ладно?), ладно, хорошо, прости — но я все равно не согласна. Почему вдруг «на других»? Ты же ищешь лекарство против зависимости, и какая разница, где ты их изобретешь, если они спасут людей по обе стороны границы? Если там ты сможешь изготовить препарат ранее хоть на год — это значит, что кто-то на год ранее сможет излечиться. Просто тупо выжить, а не захлебнуться слюной, собственными соплями, не сторчатся до растительного состояния. В чем вообще проблема? Вы… ты в аптеку когда в последний раз заходил? Сколько там наших лекарств, а сколько из тридевятых — и какие лучше действуют?

Ох и вспылила Марта тогда: обычно пыталась избегать болтовни типа о политике, толку от таких разговоров ноль, но нет, заставил-таки. Получите! Хорошо быть чистоплюем, когда лично тебя это не касается, господин Вегнер. И не стоит рассчитывать, что мое хорошо к вам, даже к тебе отношение заставит меня кривить душой.

Спорили они тогда отчаянно, яро. Виктор возмущался: с таким подходом, говорил, знаешь, в наших аптеках ничего другого и не появится! И что, чем нам гордиться? Славными пращурами? Неувядающими традициями? Самыми быстроходными в мире сапогами-скороходами и рубашками с самым оригинальным орнаментом? Тем, что наши драконы, дескать, были самые зубастые и ненасытные?

Это было на прошлой неделе — они тогда закончили в библиотеке и уже перебрались перехватить что-либо в кафешку и обсудить успехи и планы. В общем, личные поиски Марты в архивах как-то незаметно превратились в поиски общие. Марта тогда действительно нарыла один интереснейший фактик, они договорились встретиться и обсудить его в среду, а поскольку времени у обоих было не сказать, чтобы слишком много — избрали для этого библиотеку. Марта все равно собиралась туда после уроков, ну и совместили. Ей понравилось, что Виктор (тогда еще — господин Вегнер) не напрягался, мол, кто-то увидит вместе, надумает глупостей. Кажется, она сама больше беспокоилась — вдруг Ника узнает или кто-то из учителей.

Ну вот в среду она сдержалась, а в воскресенье уже нет, и он (это ей тоже понравилось) начал спорить как с равной, доказывать, горячится.

Да, говорил, я не хочу уезжать — но играть по правилам плутов и воров тоже не хочу. А то, что происходит у нас сейчас… ну, то есть как сейчас — последние лет надцать — это и есть игра крапленой колодой, согласись. Выползли во время безвластия разные приспособленцы, присосались. Я, говорил, в последнее время даже спрашиваю себя: настолько ли ужасны были драконы — не все, конечно, некоторые из них. Когда я впервые об этом подумал, меня, поверишь, даже холодным потом по спине прошибло: как могу?! У меня же приемная мать в артыке погибла, со всем семейством. Но если быть объективными: они не позволяли относиться к людям как к грязи. По-своему заботились. Да, были артыки и были «драконовские методы», и День девственников, и войны с соседними странами (хотя там еще пойди разберись, кто на кого напал, все историки лгут, всегда лгут) — но, драконы, Марта, присматривали за страной. По-настоящему, без дураков. Ты спрашиваешь, почему больше шансов найти кости давних драконов? Да потому что! Во время правления Орма или Серпентатора никому и в голову не взбрело бы изготовлять «порох», «мутабор» или «звездную пыль». Тем более — торговать ими. Сразу бы отправили в артык, и никто с ними не церемонился. Конечно (добавил он со спешкой), конечно, я понимаю, так себе аргумент, здесь легко можно до чего угодно договориться, я это, собственно, к тому, что все насколько прогнило, насколько исказилось, что даже мне в голову приходят подобные мысли.

Марта тогда перевела разговор на иное: ладно, пусть с давними костями шансов больше. Но свидетельства о тех падениях слишком запутаны.

Она привела в качестве примера цитату о витязях-серпоносцах, и Виктор принялся азартно объяснять, что к чему, хотя, в итоге, сбился, засмеялся и поднял руки: да попробуй, к примеру, врубись, что такое «жалово семья», подобное без справочника не осилить. А может, просто опечатка и мы с тобой слишком глубоко роем.

С ним было легко. Он не заморачивался по поводу «мы же учитель и ученица, держимся в рамках», он смеялся, когда было смешно, и спорил, если не был согласен, он по-настоящему горел этой своей идеей-фикс, не боялся препятствий, вообще, кажется, никого и ничего не боялся.

Марта знала, что так не бывает. И ночью, перед сном, повторяла себе: это мышеловка, а ты — наивная дурында, время повзрослеть, тебе уже восемнадцать, включи мозг, в конечном концов, посмотри на себя в зеркало, тебе далеко и до Кадыш, и до Аттербаум, не говоря уже об Аделаиде, и вся твоя любовь оказывалась безнадежной, и если кто в тебя и влюблялся — какие-то угреватые неудачники. Ты же Ведьма, кому хватит духа иметь с такой дело, а ему просто нужна твоя помощь, вспомни, как он подбивал клинья к медсестре, как смотрел, глаз не сводил с Аделаиды, господи, да куда ты вообще лезешь, Баумгертнер?!

Она вертелась, не могла никак пристроить свои руки, ноги, каждое прикосновение смущало сильнее и сильнее, мозг? — какой мозг, причем здесь вообще мозг, сейчас, здесь, имели значение совсем иные вещи, пусть даже они существовали лишь в ее воображении, но там уже — несомненные, неотвратимые, они пронизывали ее, как пронизывает пространство яркий свет, встряхивая вселенной мощно и сладко, «свет в одно и тоже время является волной и частицей», о да, какую же бессмыслицу иногда подсовывает нам память, господи! — и потом, уже засыпая на мокрой от пота, мятой простыне, она обещала себе выбросить из головы всю эту романтичную хрень, утро вечера мудренее, ты же сама это знаешь.

Но утром, на свежую голову, все воспринималось иначе. Более рационально, убедительнее.

Ты помогаешь ему, потому что тебе с ним интересно. Потому что он способен реально помочь людям. Потому что один из этих людей — твой отец, а ты же хочешь вернуть отца к жизни? Хочешь.

В придачу, сознавалась она себе, ладно, хорошо, есть мизерный шанс, что за дружеским поведением господина Виктора Вегнера кроется что-то больше… — или это больше возникнет благодаря вашим общим исследованиям. В жизни иногда происходят чудеса, причем не только злые и жестокие.

Теперь им только и оставалось, что надеяться на чудо. Гора подшивок, редкие свидетельства о падении, которые вряд ли приведут к костям. Все равно, что ловить рыбу в пруду, на поверхности которого — лишь радужные, ядовитые пятна.

Первые полчаса они изучали подшивки внимательно, потом начали пролистывать, несколько раз Виктор делал выписки в блокнот, но без особенной надежды, скорее от бессилия… «…опять исчез ребенок, и опять на месте прошлогодней катастрофы. Власти города в который раз обещают установить там памятный мавзолей, однако дальше громких слов»… «Местные энтузиасты утверждают, что обнаружили практически все основные места падений — и теперь обратились к мэрии с проектом туристического маршрута, остановками на которой будут, собственно, именно эти места».

В итоге, Виктор свернул дежурную подшивку и потер веки кончиками пальцев.

— Слушай — сказал — это безумие. Ничего мы так не нароем. Даже если бы мы имели не три, а тридцать три часа. Здесь в лучшем случае десятая часть архива. А тебе уроки на завтра делать, не хватало еще, чтобы из-за меня тебе влепили неуд.

Марта искоса глянула на книгу, о которой уже забыла. Только сейчас она обратила внимание, что в читальном зале на удивление многолюдно. Цынгане выносили из фондов целые кипы — судя по переплетам, преимущественно учебники и чьи-то мемуары. Ходили прямо по ковровым дорожкам, оставляя белые пыльные следы и время от времени с вкусом, от души чихали. Добычу они складывали в кузов грузовика, двое цынган переступали там туда-сюда, утрамбовывая книги.

Пенсионерки у окна следили за этим действом с неистовым восторгом и праведным гневом.

— В наших времена столько памятников не ставили — сказала одна.

— Но уж если ставили — возразила другая — то посыпали пеплом из настоящих книг, а не из дешевых школьных учебников.