Владимир Прудовский – Завтрак с чупакаброй (страница 7)

Питер кивнул, не смеясь. У него особое чувство юмора: сухое, незаметное, но меткое. Иногда он говорит фразу так спокойно, что только через минуту доходит, что это была шутка. Иногда – наоборот: вроде говорит серьёзно, а все смеются, думая, что это шутка. И Питер никогда не объясняет, где правда, где шутка.

– Если пришла на варенье, значит, у неё вкус получше, чем у половины здешних охотников.

Питер опустился на корточки около следа и долго его разглядывал. Он провёл рукой по земле рядом с последним видимым отпечатком на земле, потом подобрал маленькую палочку и тщательно померил вмятины. Пошагал возле следов и своими шагами померял растояние между следами. Потом опять наклонился к самой земле и понюхал след.

– Хм… – протянул он. – След странный. Не олень. Не волк.

Он выпрямился, нахмурился, подбирая слова.

– И пахнет… не как зверь.

Боб оживился и не дав Питеру продолжить, сказал:

– Вот! Я же говорил! Ты тоже чувствуешь!

– Чувствую, – сказал Питер. – И ещё чувствую, что если чупакабра и правда где-то тут, мне стоит знать, где она.

Питер ещё раз обошёл последний заметный след, помолчал и сказал:

– Я иду с вами, – Питер посмотрел на Боба и усмехнувшись добавил. – пока она всех зайцев по округе не распугала.

Боб расплылся в улыбке.

– Вот это здорово! Отлично, дружище!

Сиквик закрыл блокнот и поднял глаза:

– Отлично. В группе наконец-то появился человек, который отличает следы кролика от собственных.

Боб посмотрел на Сиквика и обиженно выдал:

– Да это было всего один раз! И то в темноте…

Агнесс подошла ближе, и чуть наклонила голову.

– Это мудрое решение, Питер. Лес сегодня… необычный. Лишняя пара глаз – вернее, глаз, которые знают, куда смотреть – нам очень пригодиятся.

Питер тихо улыбнулся.

– А я думал, ты скажешь “лишний фактор для сдерживания Боба”.

– И это тоже! – ответила Агнесс. Совенок на ее плече открыл один глаз и ухнул в одобрение.

Боб насупился:

– Эй! Я всегда действую разумно.

– Ну да. Именно поэтому я и иду с вами, – ответил Питер, таким тоном, что никто не понял – это шутка или нет. Питер посмотрел на Боба, – Итак, куда вы шли?

Боб уверенно указал вперёд:

– По тропе. Следы тянулись сюда, до того как начали исчезать. Мы думаем, что чупакабра пошла вглубь.

Он обернулся к Питеру:

– Проверим?

И, не дожидаясь ответа, Боб зашагал по тропе. Шёл ровно, уверенно. В его походке появилось что-то новое – не азарт, а спокойная решимость. Лес ответил тихим шёпотом листвы, как будто сам лес слегка вздохнул от облегчения – наконец кто-то идёт правильно. Питер шел рядом. Сиквик и Шерман – чуть позади. Кевин быстро взобрался на ветки и побежал вперёд. Теперь иногда сверху доносился скрип сучьев, шорох хвоста и его бодрые доклады:

– Всё чисто! Только сова смотрит подозрительно!

Агнесс замыкала шествие, легко касаясь пальцами коры деревьев, словно проверяя пульс леса.

Тропа сужалась и зарастала. Лес вокруг был старый, густой, но не мрачный – зрелый и уверенный в себе. Высокие ели стояли по краям, как молчаливые стражи. Их ветви переплетались так плотно, что солнечный свет пробивался редкими золотыми нитями. В них кружилась пыльца – тихие искры невидимого костра.

В воздухе пахло хвойной смолой, влажной землёй и той особой свежестью, которая бывает только в глубине леса. Хоть в лесу и раздавались разные звуки, такие как поскрипывание веток, редкий крик сойки, но все эти звуки были мягкими, не заглушающими ощущения тишины. Такой особой тишины густого леса, где так тихо, что начинаешь слышать собственные мысли. Между стволами то вспыхивали светлые просветы, то сгущались тени, в которых мерещилось движение. Лес напоминал уверенного в себе кота лежащего в своём кресле и неспешно рассматривающего всех проходящих мимо.

Друзья переговаривались вполголоса, почти шёпотом. Тропа, давно протоптанная и людьми, и зверьём извивалась узкой лентой – по ней можно было идти только по одному. По краям тропы рос мох – мягкий, густой, словно зелёное одеяло, которое застилало корни и скрывало камни. Местами мох был примят, и именно там Боб каждый раз останавливался, наклонялся и задумчиво трогал землю и показывал это Питеру. Они обсуждали что то вполголоса, а потом продолжали идти по тропе.

Лес молчал.

Кевин прыгал по веткам прямо над тропой – его лапки почти бесшумно перебирали кору.

Сиквик и Шерман шли за Бобом и Питером, переглядываясь и перешёптываясь, будто боялись говорить громче, чем позволял лес.

Агнесс шла последней. Шла она почти беззвучно, как тень. Её шаги были лёгкими, размеренными, как будто она знала каждое дерево на этой тропе ещё с того момента, когда оно было маленьким ростоком. Порой она чуть замедлялась, проводя пальцами по коре елей или наклоняясь к траве. Казалось, что она читает лес так, как другие читают письмо: осторожно, уважительно, вдумчиво.

Солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь ветви, ложились на её волосы мягкими пятнами света – и казалось, что лес сам выделяет её среди других, словно узнаёт старого друга. Порой Агнесс закрывала глаза на секунду – не чтобы слушать звуки, а чтобы уловить то, что между ними: сдвиг ветра, неожиданную прохладу, едва заметный вздох листвы. Она не боялась. Именно это отличало её от всех: где остальные настораживались, Агнесс словно мягко приветствовала всё вокруг.

Совёнок Нур сидел у неё на плече, непрерывно вращая головой, отслеживая каждый шорох: папоротник, треск веточки, полёт жука. Иногда он выпускал короткое, почти неслышимое “хух”, будто предупреждал Агнесс о том, что впереди что-то изменилось. Агнесс всякий раз едва заметно улыбалась и кивала – будто знала заранее, но благодарила.

Лес постепенно редел, и впереди стало слышно журчание воды. Тропа сворачивала между двух широких сосен и выводила на небольшую полянку, где солнце лежало золотым ковром.

Компания вышла к ручью и старому мосту. Мост был низкий, деревянный, почти весь покрытый мхом – таким густым, что доски выглядели зелёными. Перила были кривые, в одном месте подпертые сучком, в другом месте перевязанные старой верёвкой.

Под мостом быстро и чисто бежал ручей. Вода была такой прозрачной, что каждый камень на дне был виден, словно на ладони. По берегам колыхались высокие травы. Над водой кружили стрекозы – изумрудные и голубые, как живые драгоценности. Иногда лягушка выпрыгивала на камень – и тут же с тихим шлёпком исчезала обратно в воде.

Друзья остановились перед мостом. Боб оглядел перила моста, почесал подбородок и спросил задумчиво:

– Интересно, а чупакабра прошла по мосту или … ну… взяла и перепрыгнула?

Сиквик задумчиво хмыкнул, открывая блокнот:

– Теоретически она могла совершить прыжок. Если её длина ноги превышает… эм… – Сиквик задумался. достал из своей сумки линейку. повертел ее в лапах и убрал обратно. – Впрочем, бессмысленно. Мы же ничего о ней не знаем.

Шерман подошёл к ручью и наклонился.

– А если у неё плавники?

Кевин подпрыгнул от возмущения:

– У чупакабры не бывает плавников! – и тут же неуверенно добавил, глянув на Агнесс: – …или бывает?

В этот момент за их спинами раздались шаги.

Тяжёлые. Спокойные. Не угрожающие – скорее такие, будто кто-то идёт проверить, всё ли в его лесу на своих местах.

Друзья обернулись. По тропе неспешно подходил медведь Бертрам. Это был самый обычный бурый медведь, чуть круглый, чуть лохматый, с добродушной мордой и слегка сонным взглядом, как у того, кому мешают раздумывать о важных медвежьих делах. У него были удивительные глаза: спокойные, золотистые и внимательные. Бертрам не любил суету и избегал лишнего драматизма. Он мог смотреть на происходящее долго, терпеливо, будто дожидаясь момента, когда все остальные наконец закончат суетиться и сформулируют мысль яснее.

Он подошёл не спеша, сел у моста – просто так, будто всегда тут сидел.

– Доброе утро, Бертрам, – первым поздоровался Питер.

Бертрам медленно моргнул и флегматично ответил коротким, низким звуком, который у него заменял “ну здравствуйте”.

Боб оживился:

– Бертрам привет! Мы как раз решаем: могла ли чупакабра перепрыгнуть этот ручей?

Бертрам посмотрел на Боба.

Потом – на мост.

Потом – на ручей.

Через пару секунд он хмыкнул.

– Чупа… что?