Владимир Посмыгаев – Элирм VIII (страница 37)
На секунду я поверил, что мы выкарабкались. Одолели того, кого победить было невозможно.
А потом увидел — на их доспехах шевелятся черные искры.
Тонкие, как волос, молнии. Их было много. Они ползли по металлу, по коже, по воздуху. Те самые, что сыпались из меня, когда я атаковал Окруса. Те, на которые я не обращал внимания, потому что тогда для меня существовал только он.
— Не двигайтесь! — заорал я.
Все замерли. Кроме молний.
Они не слушались меня.
Я чувствовал, что контакт с ними еще есть, но контроля — нет. Это был побочный продукт. Разброс. «Стекание» излишков, которые артефакт выплеснул во время боя. Я мог лишь слегка смягчить удар, немного сбить фокус. Но остановить — нет.
Они выбрали цель.
И это был не Мозес, не Эстир, не кто-то на периферии. Это был Герман. Человек, чья могучая фигура притягивала их словно громоотвод.
Проклятый стихиалиум сомкнулся в одну линию.
Я успел только шагнуть вперед.
Но этого было недостаточно.
Импульс врезался в адамантиевый щит. «Небесное Возмездие» вспыхнуло на доли секунды встроенными рунами, сердцем артефакта. Потом раздался треск. Металл почернел. По кругу пошли трещины, как паутина. А затем взрыв.
Часть разряда ушла в землю, поглотив тонны льда. Часть — в небо. Но центральный жгут угодил прямо в него.
Герман дернулся.
Его броня засветилась изнутри. Не привычным синим или красным светом усилений, а глухим, матовым, как если бы кто-то включил внутри него печь.
Я бросился вперед. Подхватил его, когда он начал падать.
Друг был тяжелый. В обычной ситуации под «Гаримой» я бы ощутил несколько тонн мышц и мифрила, то теперь вес почти не чувствовался. Только жар. И… исчезновение.
Это не был обычный удар. Я видел, как не только тело, но и уровни сгорают в нем как сухая трава в степном пожаре. Как достижения, опыт, все, что он копил и через что прошел — на Земле и здесь, на Элирме — все это вспыхивает и исчезает.
Щит выпал его рук. Ноги подкосились. Не как у танка, поймавшего крит. А как у человека, из которого вытащили саму душу.
— Эо… — прошептал он. Хотел сказать что-то еще, но не смог. Лишь отстегнул тяжеленный наруч и, качнувшись вперед, бросил взгляд на посеревшую татуировку на правой руке — «ноль». — Ох, е-мае…
Друг поднял глаза на меня. Лишенные блеска. Полные боли и непонимания.
Глас позади меня рыдал. Настоящими некрасивыми слезами, размазывая по лицу сажу и кровь. Мозес стоял, прижимая ладони ко рту. Август молчал, пламя Локо погасло.
А я смотрел на друга и понимал.
Это не Окрус.
Не Пантеон.
Не Белар.
Это я.
Это мой выбор. Мое «я выдержу». Мое «я справлюсь». Моя рука, крепко сжимающая черную сферу.
«Тронешь два — познаешь боль».
Диедарнис говорил не о физических ощущениях. Ожогах, ранениях или вывернутых суставах. Он говорил о том, что приходит после.
О том, когда ты стоишь над умирающим другом и знаешь, что именно ты стал причиной его гибели.
— Боже… Герман, прости… — прохрипел я. — Дружище, я не хотел… Я думал, что она ударит по мне…
— Не вздумай себя винить… — ответил он и, спустя пару мгновений, тихо добавил: — Черт… я же договаривался о свидании…
Мир вокруг сузился до его лица.
Черные искры уже погасли. Проклятый стихиалиум, сделав свое дело, ушел. Осталась лишь пустота.
В нем.
И во мне.
— Влад… — позвал Глас. — Он…
Да, он.
Герман выдохнул в последний раз.
Это был не крик и не стон. Просто… выдох. Воздух вышел. И не вернулся.
И тишина, уже много раз падавшая на это поле боя, на этот ледяной ад, вдруг стала окончательной. Не внешней. Внутренней.
Где-то далеко все еще рушился лед, гремели машины, летали снаряды. Но все это казалось ненастоящим. Бессмысленным шумом за мутным стеклом.
Я держал тело друга, пока в нем сохранялось тепло.
Потом аккуратно положил на лед. Щит, расколовшийся на две половины, лег рядом.
Я понимал, что это еще не конец. Что война продолжится. Что с Беларом надо кончать. Что Ада, лежащая рядом, теперь совсем другая, а Окрус скоро вернется.
Но прямо сейчас все это не имело значения.
Пророчество Диедарниса сбылось.
И боль пришла не через сферу. Не через то, что можно было вылечить зельем, заштопать заклинанием или переложить на врача.
А через потерю лучшего друга.
Я плохо помню, как мы добрались до Атласа.
Август что-то кричал в «радиогарнитуру», отдавая команды офицерам подразделений. Илай и Локо, превозмогая усталость, помогали поднимать на борт раненых. Глас не отлипал от тела Германа, пока Гундахар, вернувший себе возможность двигаться хотя бы наполовину, не заставил его отойти.
—
Велнарин — наш «Облачный Стриж» — вопреки обыкновению лежал днищем на льдине. Половина «конвертов» с «блау» была уничтожена, уцелевшая треть двигателей натужно гудела, а отсутствие остальных сделало Атласа медленным и неповоротливым. Он все еще мог передвигаться по воздуху, однако был вынужден экономить энергию.
Да и загружать людей было проще.
Я взошел на борт последним, держа на руках Аду.
Она все еще была без сознания. Лицо — бледное, но… другое. Не прекрасная маска идеально просчитанных реакций, а вполне себе человеческое лицо, в котором мирно перемешались усталость и детский страх.
— Вел, давай к порталам, — отдал команду глава Вергилия. — Пора убираться отсюда.
—
Мы оторвались от земли.
Внизу — полный хаос. Гигантская льдина, еще час назад бывшая главной ареной войны, теперь стала похожа на гору битого стекла, которую бросили в кипящую воду. Огромные плиты льда сталкивались, трещали и уползали в стороны. Между ними — черные полосы открытого океана, из которых все еще поднимались клубы едкого дыма.
Вдали, на другой стороне разлома, я видел край купола Белара, едва различимый сквозь туман и снежную пыль. Видел крошечные фигурки солдат Доминиона, мечущихся по обломкам своего мира. Но все это уже было не важно. Наш бой окончен.
Несколько минут мы летели молча.
Каждый был занят своим. Мозес сосредоточенно копался в сумке, то и дело выуживая и пряча обратно ненужную сейчас алхимию. Локо сидел, упершись локтями в колени, и смотрел в пол. Глас, обняв себя руками, таращился в одну точку, явно слыша лишь собственные мысли. Гундахар — прислонившись к стене, сжимал в ладони Затива. Он не общался с камнем, а просто держал. Потому что надо было занять чем-то руки.