Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 46)

Перерывы в работе возникают у Толстого чаще всего летом, с конца мая. Причина этому – деревенские хозяйственные заботы, крестьянский труд, столь любимый Толстым. «Летом ему не пишется», – свидетельствует Софья Андреевна. Нарушают привычный распорядок также гости, родственники и знакомые, которые в обилии навещают Ясную Поляну, заживаются в ней, кто на несколько дней, а кто и надолго. «У нас началась весенняя, летняя жизнь, и полон дом гостей и суеты. Эта летняя жизнь для меня точно как сон; кое-что, кое-что остается из моей реальной зимней жизни, но больше какие-то видения, то приятные, то неприятные из какого-то бестолкового, не руководимого здравым рассудком мира».

Если проследить состояние здоровья Толстого на протяжении всей его жизни, никак нельзя сделать вывод, что зимой он болел больше, чем летом. Исключение, пожалуй, – 1870-е годы. С 1875-го по 1879 год его всякую зиму донимает простуда.

В феврале 1877-го он к тому же во время лыжной прогулки падает и ударяется головой о дерево. «Удар, – по словам Софьи Андреевны, – был настолько силен, что он ошалел, и была шишка на одном месте и шрам на другом. С тех пор у него все болит голова и приливы очень сильные». На боли и приливы Толстой жалуется более месяца и, будучи по делам в Москве, обращается к доктору Захарьину.

Осень и зима тяготят Толстого не болезнями: долгие темные вечера и ночи, однообразие пейзажа, укороченные прогулки, недостаток физического труда, в котором он постоянно нуждается, с каждой неделей пробуждают все более нетерпеливое ожидание весны. Канун весны, как последние минуты для стоящего на часах или на вахте, кажутся Толстому особенно трудными и физически, и психологически. Софья Андреевна говорила, что Лев Николаевич боится февраля, прибавляя, что сама ноября боится. Предчувствия Софьи Андреевны точнее: оба (с разрывом в девять лет) покинут этот мир в ноябре.

Глава 9

Но было другое

9 ноября 1873 года, проболев двое суток, умирает младший в ту пору сын Льва Николаевича и Софьи Андреевны – Петя. Ему исполнился год и четыре месяца. Причиной смерти Софья Андреевна называет «болезнь горла». Брату Сергею Николаевичу Толстой объясняет: «Его задушило горло, то, что они называют круп». И прибавляет – очень существенное: «Нам это внове и очень тяжело, главное – Соне».

Здесь важно это – внове: за одиннадцать лет общей жизни первая смерть в семье Толстых. Смерть Пети не только первая в собственной семье Толстого: это первая смерть близко им увиденная, пережитая рядом после смерти брата, Николая Николаевича. И как всякое событие, с которым соприкасается Толстой, она возбуждает в нем раздумья общего характера, из которых он делает для себя выводы, составляющие постоянный предмет его духовной заботы – как жить?

Через несколько месяцев после кончины мальчика он пишет: «Если потерей любимого существа сам не приближаешься к своей смерти, не разочаровываешься в жизни, не перестаешь ее любить и ждать от нее хорошего, то эти потери должны быть невыносимы. Но если подаешься на это приближение к своему концу, то не больно, а только важно, значительно и прекрасно. Так на меня, да и на всех, я думаю, действует смерть… Хороня Петю, я в первый раз озаботился, где меня положить».

Мысли Толстого, как видим, неутешительны. Но он должен усвоить, пережить их, чтобы двинуться дальше в своих напряженных духовных поисках. В романе «Анна Каренина», который пишется в это время, раздумья о смерти, о ее неизбежности, об отношении к ней мучительно занимают Левина, счастливого семьянина и помещика. Не осознав отношений жизни и смерти, невозможно понять, зачем живешь на свете, понять подлинную цену дарованного тебе счастья.

Через семь месяцев после смерти Пети – в Ясной новая потеря: дожив до 82-х лет, умирает «тетенька» Татьяна Александровна Ергольская. «Я с ней жил всю мою жизнь. И мне жутко без нее», – отзывается Лев Николаевич на ее кончину. «Для меня это разорвалась одна из важных связей с прошедшим».

Сообщая Фету о случившемся, Толстой пишет: «Смерть ее была, как и всегда смерть близкого и дорогого человека, совершенно новым, единственным и неожиданно выразительным событием». Обратим внимание на определения: как всегда – и все же новое, единственное, неожиданное. Он не умеет привыкнуть к смерти: всякий раз она по-новому его поражает. Поражает – удивляет. И поражает – ранит.

Софья Андреевна (еще при жизни его) свидетельствует: мысль о смерти никогда не покидала и не покидает Льва Николаевича. «Она его мучает, интересует, волнует, порою ужасает, порою смиряет, – но держится твердо и безотлучно».

Встречаясь со смертью, всегда новой, неожиданной (Татьяна Александровна долго болела, стала совсем немощной, «живым трупом», по слову Толстого, но вот же, все равно – неожиданно), Толстой заново ее обдумывает, «примеряет на себя», готовится.

Но смерть к тому же всегда – единственное событие. «Научиться умирать у нее <у тетеньки> нельзя, – пишет Толстой брату Сергею. – Она жила, как ребенок, и так и умерла».

Еще полгода – и новое горе. Смерть, долгое время обходившая стороной дом в Ясной Поляне, теперь будто поселилась в нем и нипочем не желает его покинуть. На этот раз она выбрала жертвой опять же младшего ребенка в семье, десятимесячного Николеньку, – он появился на свет уже после кончины Пети.

Николенька умирает в феврале 1875-го, видимо, от менингита. О ходе болезни Толстой рассказывает в письме к брату: «У нас же очень плохо. Николенька, т. е. грудной, вот уже 3-ю неделю болен мозговой болезнью, и нет никакой надежды на выздоровление. Сначала рвало, потом стали делаться припадки – глаза остановятся, и икота, – и теперь продолжается все то же, только равномерно и медленно слабеет. Соне очень тяжело: кормить, ходить за ним и ждать смерти. И мне тяжело, особенно за нее… Вообще у нас очень грустно. Ты терял детей этой самой болезнью, поэтому знаешь это».

В автобиографии Софьи Андреевны находим пронзительно печальное описание похорон: «На третий день мы повезли его с Л.Н. хоронить в закрытом возке. Оба мы были нездоровы; морозу было 20 градусов и страшная метель. Когда поставили открытый гробик на снег, с ребенка ветер рвал кисею, покрывавшую его, венчик с головы; шубы наши распахивало ветром, который издавал страшные звуки. Уже ни о чем не могли мы ни плакать, ни думать. Похоронами спешили, и только одно нас заботило обоих, чтобы мы не простудились. Я боялась за Л.Н., он за меня».

Каждая смерть – новое событие еще и потому, что каждая предыдущая учит чему-то. Пережив смерть Пети, Толстой признается, что ребенок был еще слишком мал, чтобы иметь для отца какую-нибудь прелесть. Но пережитое не ушло, осталось в памяти, в мыслях, в душе, многое поменяло в его чувствах, представлениях. Пройдет больше года после смерти Николеньки – он еще младше Пети – Лев Николаевич напишет: «Прелестный ребенок (несколько месяцев уже видна была чудесная, милая натура)…» И: «До сих пор больно, очень больно…»

«Жизнь с осложнениями, смертями и болезнями ввергла нас тогда обоих с Л.Н. в полную апатию», – будет вспоминать Софья Андреевна. Она-то убеждена, что нужно сменить одинокую деревенскую жизнь на что-то совсем иное – отправиться в заграничное путешествие, перебраться в город. Но, продолжает она с укором, жизнью тогда всецело руководил Лев Николаевич, и они продолжали жить в Ясной Поляне, разве что «ездили на еще труднейшую жизнь – в Самарские степи».

На кумыс отправляются в начале лета 1875-го. По дороге, в Москве Софью Андреевну, в последнее время недомогавшую, осматривает доктор Захарьин. «Захарьин сказал, что мое здоровье, особенно нервы, так расстроены, что надо лечиться, и особенно беречься. Что чахотки пока нет, но может сделаться. Помню, как он с укором сказал Льву Николаевичу: «Однако вы не поберегли ее». И потом прибавил: «Главное – диету молчания. Детей не учить. И ничего не делать правой рукой. Переписывать – строго запрещаю». И действительно, я верно переработала, потому что при прикосновении Захарьина к какому-то нерву правой лопатки – я вскрикивала от боли на всю комнату, и потом долго, долго после я испытывала ту же боль. По-видимому, Л.Н. немного испугался и стал очень ко мне добр, и берег меня, насколько умел. Трудно это было ему, он не привык…» <С.А.Толстая пишет воспоминания уже в 1900-е годы, в пору глубокого семейного разлада; отсюда часто их тон>.

Кумыс на этот раз не приносит желаемого исцеления. В Самарских степях, при всех неудобствах быта, тем более что поехали с детьми, Лев Николаевич и Софья Андреевна вроде бы на время оживают: их развлекают наблюдения за жизнью степного народа, башкир и русских переселенцев, недальние путешествия на ярмарки, покупка лошадей, башкирские скачки, устроенные самим же Толстым, но уже на третий день по возвращению в Ясную Поляну он пишет брату: «пора умирать».

Налаживается было кончать затянувшуюся «Анну Каренину», но – «не идет», «не берет». Вместо окончания романа он начинает статью, в ней хотел бы высказать главное, что ныне его занимает, что делает такой напряженной, часто мучительной его внутреннюю жизнь. От статьи уцелеют лишь отрывки, но и они передают душевное состояние, которое им владеет.