Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 45)

Один из самых острых приступов развивается в ноябре 1899 года, начавшись, по обозначению самого Льва Николаевича, с «постоянной, не сильной боли живота, но которая всякую минуту при неосторожности угрожает перейти в большую боль» – «и при этом слабость и вялость, которые проходят только редко». Через две недели его сражают сильнейшие боли (кричал, корчился, поднимал ноги), рвота (пищей, затем – желчью, кровью), пульс резко падает, температура – 35,5. Врачи пользуют его печень, предлагают общеукрепляющие средства. Лечение постепенно оказывает свое благое действие. Но Софья Андреевна, объясняя возникновение приступа, называет первой причиной не обычное для Льва Николаевича пренебрежение диетой (хотя и сердится, что наелся через меру гречневой каши), не перегруженность работой (хотя и это замечает), а замужество дочери Тани, о которой он «очень плакал и горевал».

Дочери Толстого, Таня и Маша, обе выходят замуж поздно, младшая, Саша, не выйдет вовсе. Лев Николаевич относится к замужеству дочерей очень болезненно (что не мешает ему, когда уже свершилось, быть в добрых отношениях с их мужьями), видит в этом отступление от идеала, шаг назад, на иной, низший, по сравнению с прежним уровень жизни. Уход дочерей из родительского дома для него невосполнимая личная утрата. Дочери духовно гораздо ближе с отцом, чем сыновья, восприимчивее к его мыслям о жизни, к его учению, постоянно и энергично помогают ему в работе. Есть в отношении Толстого к замужеству дочерей и не объясняемая доводами разума сильная ревность – он очень ревнив.

Когда Таня перед венчанием (за неделю до приступа) заходит к отцу, Лев Николаевич, по словам Софьи Андреевны, «так рыдал, как будто прощался со всем, что у него было самого дорогого в жизни». Месяц спустя, уже подводя итоги болезни, она напишет совершенно определенно: «Лев Николаевич горевал и плакал по Тане ужасно и наконец заболел сильнейшими болями в желудке и печени».

Вывод Софьи Андреевны не покажется преувеличением, если события 1899-го сопоставим с теми, что происходили двумя годами раньше, в 1897-м. Тогда у Толстого случился точно такой же «желудочно-желчный припадок»: «Он сидит согнувшись и охает, и пот с него так и льет, пришлось тотчас же рубашку сменить… – читаем у Софьи Андреевны. – Мы принялись хлопотать: припарки из льняного семени, сода, ревень. Ничего не помогало, и всякие внутренние средства вызывали рвоту, и от рвоты – нестерпимые боли. Всю ночь он не спал, боль продолжалась, и мне ночью страшно стало за его жизнь».

Это – физическое. Взглянем теперь на то нравственное, которое сопровождает приступ или сопровождается им.

Несколькими неделями раньше – замужество любимой дочери Маши. Узнав о свадьбе, Лев Николаевич (очень любовно) пишет ей, что в браке видит «падение»: ««Да ты это и сама знаешь, но, с другой стороны, я радуюсь тому, что тебе жить будет легче, спустив свои идеалы…». Но чему суждено, то случается. Выздоравливая, он заносит в дневник: «Маша вышла замуж, и жалко ее, как жалко высоких кровей лошадь, на которой стали возить воду. Воду она не везет, а ее изорвали и сделали негодной. Что будет, не могу себе представить…»

Этого мало. В ту же пору Толстой глубоко переживает увлечение его жены композитором Сергеем Ивановичем Танеевым, который бывает и в Ясной Поляне. Отношения Софьи Андреевны с Танеевым не дают оснований для ревности, но Лев Николаевич, по его словам, испытывает «почти физические страдания», живет в «ужасном положении унизительных подозрений, дерганий и разрываний сердца».

Толстой решается было уйти из дома, чтобы дожить оставшиеся годы в уединении. Письмо к жене о принятом решении пишется почти тотчас, едва стихает приступ. Толстой на этот раз не уходит и письма не отдает. Вскоре у него случается новый приступ, Софья Андреевна полагает, что он переел картофеля.

Постепенно все налаживается – и физическое, и нравственное. Софья Андреевна свидетельствует: «Лев Николаевич сегодня часа три играл с азартом в lawn-tennis, потом верхом ездил на Козловку; хотел ехать на велосипеде, но он сломался. Да, сегодня он и писал много, и вообще молод, весел и здоров. Какая мощная натура!»

«Осень подходит. Это любимое мое время – здоровье мое обыкновенно крепнет – пора моих литературных трудов настает»… Это – Пушкин. Пристрастие поэта к осенней поре («очей очарованье») хорошо известно, как и его плодородные «Болдинские осени» – месяцы непредставимого по мощи и размаху творческого подъема.

Толстовский календарь рознится с пушкинским. «Я в своей работе <над «Анной Карениной»> очень подвинулся, но едва ли кончу раньше зимы… – сообщает он Страхову в сентябре 1873-го. – Как живописцу нужно света для окончательной отделки, так и мне нужно внутреннего света, которого всегда чувствую недостаток осенью».

Лучше всего работается Толстому, когда дни начинают прибывать, и света с каждым днем прибавляется: «Конец зимы и начало весны всегда мое самое рабочее время».

Признания вовсе не означают, что в остальное время года пишется дурно или, тем более, вовсе не пишется.

Замечание об осенней нехватке света, скорее всего, след бесед, которые Лев Николаевич ведет в те дни, когда отправляет письмо с живописцем Крамским, занятым его портретом. Толстовские осени вовсе не бесплодны, как может показаться из приведенных слов. Вот и после письма Страхову, уже в октябре, он занят как раз тем, что отделывает, изменяет и продолжает роман. В ноябре работа также идет «хорошо, даже очень хорошо».

Восемью годами раньше, с головой занятый «Войной и миром», он тоже в ноябре, в самую темную осеннюю пору, докладывает отцу жены, доктору Берсу, что «опять и опять» переделывает 3-ю часть романа: «Эта последняя работа отделки очень трудна и требует большого напряжения; но я по прежнему опыту знаю, что в этой работе есть своего рода вершина, которой достигнув с трудом, уже нельзя остановиться, и, не останавливаясь, катишься до конца дела. Я теперь достиг этой вершины…»

Также и зима, если дело идет хорошо, не приносит упадка творческих сил. Совсем наоборот. «Зимою зарабатываюсь», – говорит он о себе. И брат Софьи Андреевны, смолоду подолгу живший с Ясной, утверждает категорически: Толстой писал преимущественно зимою. В одном из августовских писем Лев Николаевич сообщает адресату, что наконец-то после лета «прилаживается» к настоящей своей жизни – зимней работе.

Так, приладившись и «разогнавшись» с осени, Толстой до середины февраля не оставляет «Анну Каренину»: пишет и, по всегдашней привычке, перемарывает без конца. В середине февраля сообщает Страхову: «очень занят и много работаю», «написано уж так много и отделано». И того более: «никогда еще со мною не бывало, чтобы я написал так много, никому ничего не читая и даже не рассказывая…»

Начальное весеннее время, радостная пора пробуждения природы, которую называют «весной света», скорее всего, влияет на творчество Льва Николаевича не прямо, а опосредованно, действуя на его физическую и психическую натуру. В молодости (ему – тридцать) он пишет восторженно А.А.Толстой погожим апрельским днем: «Весна!.. В природе, в воздухе, во всем надежда, будущность и прелестная будущность… По этому случаю к этому времени идет такая внутренняя переборка, очищение и порядок, какой никто не испытавший этого чувства, не может себе представить. Все старое прочь, все условия света, всю лень, весь эгоизм, все запутанные, неясные привязанности, все сожаленья, даже раскаянье – всё прочь!..»

Толстой постоянно живет среди природы, с вниманием и чувством отзывается душой на все, что происходит в ней. В его дневнике и записных книжках находим в обилии чудесные заметки о жизни природы, которые поражают меткостью взгляда и душевной чуткостью.

С первым дыханием весны Толстой всем существом, как деревья, как трава, как животные в лесу, чувствует пробуждение после долгого зимнего покоя, высвобождение из-под снега и темноты, зов света, солнца, движение замерших на время жизненных соков. Весна для него, как для природы, начало новой жизни. Погожим весенним днем – он молод, ему еще нет тридцати, – записывает:

«Из дерева не делается человек, потому что дерево счастливее человека, а из человека делается дерево и трава. Ничто не умрет и я не умру никогда и вечно буду счастливее и счастливее…

Погода после долгого ненастья разгуливается. На ярко золотом из облаков фоне, против запада, березки без листьев красны с отливом…

Радость при виде первого сева…»

Но – три дня спустя – что-то переменилось в настроении и, хотя весна хозяйничает вокруг, «прет зеленея всё», чувство вечного счастья отчего-то покидает его: «Весна; всё растет, а я камень, вокруг него лезет трава, а он мертв, а было время…» Но доброе время не миновало, и уже назавтра – весеннее, безоглядно радостное: «Чудный день… Я угорелый…»

Неслучайно, конечно, роман «Воскресение» – о духовном воскресении человека – открывается описанием весеннего дня, картиной воскресающей природы.

Это чувство воскресения, ощущение в себе начинающейся новой жизни со всеми ее радостями и возможностями, которое пробуждается в нем всякий год вместе с весной света, наверно, и рождает в его душе внутренний свет, необходимый, чтобы ясно увидеть новое свое творение и вполне оценить его.