Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 48)

«Все было так, как он ожидал; все было так, как всегда делается, – рассказывается о первой встрече Ивана Ильича с знаменитым врачом. – И ожидание, и важность напускная, докторская, ему знакомая, та самая, которую он знал в себе в суде, и постукиванье, и выслушиванье, и вопросы, требующие определенные вперед и, очевидно, ненужные ответы, и значительный вид, который внушал, что вы, мол, только подвергнитесь нам, а мы все устроим… Все было точно так же, как в суде. Как он в суде делал вид над подсудимыми, так точно над ним знаменитый доктор делал тоже вид».

И дальше: «Доктор говорил: то-то и то-то указывает, что у вас внутри то-то и то-то; но если это не подтвердится по исследованиям того-то и того-то, то у вас надо предположить то-то и то-то. Если же предположить то-то, тогда… и т. д. Для Ивана Ильича был важен только один вопрос, опасно ли его положение или нет? Но доктор игнорировал этот неуместный вопрос. С точки зрения доктора вопрос этот был праздный и не подлежал обсуждению; существовало только взвешивание вероятностей – блуждающей почки, хронического катара и болезни слепой кишки. Не было вопроса о жизни Ивана Ильича, а был спор между блуждающей почкой и слепой кишкой…»

Не найдя облегчения, Иван Ильич посещает других докторов, – каждый говорит свое, и никто о том, что всего более занимает Ивана Ильича. Он то педантично исполняет врачебные предписания, то пренебрегает ими, робкие надежды на исцеление сменяются чувством безысходности, всякая неприятность, служебная или домашняя, всякая мелочь, даже дурные карты в игре, всякая неудача тотчас напоминает ему о силе болезни, подкашивает его, ввергает в отчаяние.

Но вот, однажды, после беседы с врачом, объяснившим ему, что надо «усилить энергию одного органа, ослабить деятельность другого, произойдет всасывание и все поправится», дело представилось Ивану Ильичу совсем с другой стороны. «Слепая кишка! Почка, – сказал он себе. – Не в слепой кишке, не в почке дело, а в жизни и… смерти. Да, жизнь была и вот уходит, уходит, и я не могу удержать ее… То я здесь был, а теперь туда! Куда? Его обдало холодом, дыхание остановилось. Он слышал только удары сердца».

Рассказ о смерти Ивана Ильича пишется как рассказ о его жизни: «прошедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная и самая ужасная».

Выразительными мазками Толстой рисует умирание героя: похудание, боль, слабость, свет, ушедший из глаз, прилипшие ко лбу плоские волосы, бессонницу от страха и тоски, неспособность без помощи других исполнять естественные потребности и от этого брезгливая неприязнь к себе, – но ни разу в страшной картине умирания, создаваемой Толстым, не появляется это слово – ужасный. Не смерть Ивана Ильича ужасна – ужасна его жизнь.

Но жизнь была, говорит Толстой, самая простая и обыкновенная. Иван Ильич к тому же сумел построить ее так, чтобы она была «легкой, приятной и приличной».

Он усваивал приемы и взгляды на жизнь «наивысше поставленных людей» и со ступеньки на ступеньку подымался по служебной лестнице. На службе он умел «исключать жизненное», «откинуть человеческое», «не допускать с людьми никаких отношений, помимо служебных», любое дело облечь в такую форму, при которой «исключалось совершенно его личное воззрение». В обществе же был «часто игрив и остроумен и всегда добродушен, приличен и bon enfant <добрый малый>, как говорил про него его начальник и начальница, у которых он был своим человеком».

В семейной жизни, едва почувствовав, что она требует от человека определенных душевных обязанностей и стараясь избегать неприятностей, отбиравших у повседневности ее легкость, приятность и приличие, Иван Ильич также «исключил жизненное», выгородил «свой независимый мир», сосредоточенный в служебных занятиях и карточной игре. Впрочем, и семейство – жена, старшая дочь – придерживались тех же взглядов на жизнь, что и Иван Ильич. Неприятности возникали не потому, что взгляды на приятность и приличие были разными, а из-за расхождения в подробностях относительно того, как их обеспечить (ссора с женой из-за того, что при устройстве званого вечера тортов куплено на 45 рублей).

Вскоре после окончания рассказа Лев Николаевич заносит в дневник, что жить для одного себя – смерть. Служба, дом, карточная игра, всё лишенное внутреннего, духовного содержания, складывается в неживую механическую конструкцию, однообразно действующую изо дня в день, из года в год. Неодушевленное существование, которое Иван Ильич принимает за единственно возможную жизнь, потому что все так живут, на самом деле не жизнь, а смерть.

В середине рассказа читаем о сбое, остановке в действии (на самом деле – бездействии) механизма. Ивана Ильича начинают обходить по службе. Жизнь вместо приятности вдруг начинает приносить Ивану Ильичу «тоску невыносимую». Но тут: в министерстве на место Петра Ивановича назначают Ивана Семеновича, это ведет к выдвижению Петра Петровича и его друга Захара Ивановича, Захар же Иванович – товарищ Ивану Ильичу. Механизм запущен снова. Само нагнетение имен, ничего не говорящих читателю, имен, за которыми не стоят живые люди, характеры, чувства, мысли, нагнетение безжизненных имен-деталей – свидетельство умирания конструкции, в которой живет (не живет!) Иван Ильич.

Эпизод по-своему повторяет начало рассказа. В судебном учреждении, где служил Иван Ильич, узнают о его смерти: некто Петр Иванович читает Ивану Егоровичу и Федору Васильевичу напечатанное в газете траурное объявление. «Иван Ильич был сотоварищ собравшихся господ, и все любили его… Но было соображение о том, что в случае его смерти Алексеев может быть назначен на его место, на место же Алексеева – или Винников, или Штабель»…

Болезнь врывается в судьбу Ивана Ильича, когда жизнь (не-жизнь), в которой он обитает, устремляется, как представляется ему, к своей вершине. Неслучайно телесная смерть начинается с легкого ушиба, полученного при падении с лесенки, на которую он взбирается, увлеченный вещественным подкреплением восхождения по лестнице служебной, без чего жизнь, какой она представляется Ивану Ильичу, не полна и не приятна. Удар при падении, как удар гонга, открывающий новое действие, означает начало «перестановки всех оценок доброго и злого».

Понимая, что умирает, Иван Ильич возвращается памятью к примеру из учебника логики, который затвердил еще в гимназии: Кай – человек, люди смертны, потому Кай смертен, – и никак не в силах сопрячь это классическое умозаключение с тем, что происходит с ним. Не с Каем, не с «вообще человеком», а с ним, Иваном Ильичом: «…Он был не Кай и не вообще человек, а он был всегда совсем, совсем особенное от всех других существо; он был Ваня с мама, с папа, с Митей и Володей <братья Ивана Илъича>, с игрушками, кучером, с няней, потом с Катенькой, со всеми радостями, горестями, восторгами детства, юности, молодости. Разве для Кая был тот запах кожаного полосками мячика, который так любил Ваня? Разве Кай целовал так руку матери и разве для Кая так шуршал шелк складок платья матери? Разве он бунтовал за пирожки в Правоведении <то есть – в Училище правоведения>? Разве Кай так был влюблен? Разве Кай так мог вести заседание? И Кай точно смертен, и ему правильно умирать, но мне, Ване, Ивану Ильичу, со всеми моими чувствами, мыслями, – мне это другое дело»…

Чем ближе смерть, чем яснее, тем жаднее желание отличить себя от Кая, абстрактного человека из учебника. Ивану Ильичу приносят вареный чернослив, а он вспоминает «о сыром сморщенном французском черносливе в детстве, об особенном вкусе его и обилии слюны, когда дело доходило до косточки». Память возвращает его к подробностям детства, он старается вспомнить другое что-нибудь, но, похоже, лишь в детстве он был особенным, отличным от прочих человеком, – из прожитой жизни, которую полагал настоящей, ничего не вспоминается, словно не было ее.

Из жизни, ему дарованной, он – в поисках легкости и приятности – «исключал жизненное», выгораживал в ней «свой независимый мир», в итоге же оказался не одушевленным существом, а неодушевленным Каем, который в задачке назван человеком, кажется, только для того, чтобы подтвердить истину, что он смертен – как все.

И кругом жили (то есть не жили) такие же отвлеченные люди, вся связь которых между собой обозначалась судебными заседаниями, сидением с картами за зеленым столом, перемещением из кресла в кресло Петр Петровичей и Захар Иванычей, Алексеевых и Винниковых.

И врачи были такие же люди из учебников, для которых Иван Ильич не более как соединение слепой кишки, почек и еще чего-то, какой-то маленькой штучки, усиление энергии в одном органе и ослабление в другом, а не живой человек, который чувствует, как жизнь из него уходит, мучительно ищет смысл этой уходящей жизни и страшится смерти, смысла которой тоже не может понять.

Последний разговор Ивана Ильича с доктором, за три дня до конца:

«– Ведь вы знаете, что ничего не поможете, так оставьте.

– Облегчить страдания можем, – сказал доктор.

– И того не можете; оставьте…

Доктор говорил, что его страдания физические ужасны, и это была правда; но ужаснее его физических страданий были нравственные страдания, и в этом было главное его мучение».