Vladimir Polenov – Граффити. Роман (страница 3)
На станции «Бундестаг» я вышел из поезда, поднялся наверх и направился в сторону здания германского парламента.
Снизу хорошо было видно мельтешение фигурок людей на винтовых пролетах 20-метрового прозрачного купола бундестага, желающих насладиться видами на город с большой высоты.
Небо над Берлином в этот день было таким же прозрачно-голубым, как и купол бундестага. По серовато-коричневой глади Шпрее гордо проплывали стрекотавшие двигателями прогулочные катера. На лужайках перед бундестагом резвились детишки под присмотром мамаш и неусыпным оком стеклянной громады ведомства канцлера по соседству.
У входа в кассы бундестага толпилась очередь за бесплатными билетами на вход. Очередь была какая-то беспокойная, неровно двигавшаяся, как будто кто-то все время пытался проскочить вперед. Впрочем, с немцами такие московские финты не прокатят – наглецов осадят самым жестким образом.
Слава богу, мне стоять там было не нужно: билет по интернету сэкономил время.
До купола, как и все посетители бундестага, я, конечно, доберусь. Но сначала мне надо найти автографы советских солдат, сохранившиеся на стенах бывшего рейхстага с мая 1945 года. Одно из «граффити», как иногда здесь именуют эти пронзительные надписи, оставленные дрожащей от волнения солдатской рукой, оставил мой прадед, Иван Авксентьевич. Он ушел из жизни уже давно, но неизбывный след его здесь, в Берлине, остался. И я хочу к нему прикоснуться.
О прадедушке мне рассказывал мой отец. В нашей тогдашней скромной квартирке на Сущевском валу он доставал иной раз с верхней полки старого шифоньера блестящую металлическую коробочку. Обычно она пряталась под грудой постельного белья и удивительным образом сохраняла свой блеск без всякой чистки.
Отец бережно вынимал из коробки медали и ордена своего деда, завернутые для сохранности в промасленную бумагу с обтрепанными краями. Сидя за нашим круглым обеденным столом, он долго разглядывал их под мягким светом подвесного тканевого абажура, который никак не хотел менять.
Отец смотрел на награды, как будто видел впервые, перебирал их своими длинными тонкими пальцами, поглаживая теплый металл. Потом протягивал коробочку мне, наверное, для того, чтобы я мог каждый раз вновь осознать, какую ценность мы храним у себя дома – память о прадеде, память о войне, ее жертвах и героях.
Когда я был маленьким, я не очень-то это все понимал. Меня привлекали в прадедушкиных наградах их блеск и сияние, а еще мелодичный звон орденов и медалей, выстроенных в ряд на потертых пиджаках и старых форменных тужурках ветеранов.
И только много позже, когда мы шли с отцом по Москве с портретом прадеда в нескончаемых колоннах «Бессмертного полка», я стал понимать, сколько на самом деле весят в нашей жизни эти ордена и медали и почему по-настоящему бессмертны те, кто заслужил их на поле боя.
В этой коробочке был и немецкий Железный крест.
Когда я увидел его в первый раз, я спросил отца:
– А что, наш прадедушка был разведчиком? Он работал в тылу врага? И это немцы его наградили?
– Нет, – отвечал отец, – он был простым солдатом. Просто как-то после одного из боев он в одном из фашистских окопов обнаружил молодого раненого, скулящего от боли немца, которого свои, отступая, бросили одного умирать. У него уже не было сил сопротивляться, да и свой автомат он, прикрывая рану на груди, вряд ли рассчитывал поднять. Дед мог бы застрелить его, но пожалел парня и вытащил его из окопа, не забыв захватить в качестве трофея немецкий автомат. Крепко ухватив раненого врага за ворот шинели, дед по сырой земле отволок его к нашим позициям.
– А что было дальше? – мне действительно было интересно узнать, как поступили с немцем в расположении наших войск.
– Он тут же попал к нашим разведчикам, – продолжал отец, – а те быстро выжали из него всю информацию о подразделении, в котором он служил, о задачах, которые ставили перед солдатами фашистские офицеры, обо всем, что нужно было знать нашему командованию.
– А потом он умер? – видимо, «по наследству» проникнувшись сожалением к врагу, спросил я отца.
– Нет, – как-то странно посмотрев на меня, ответил он. – Мы же не фашисты. Раненому немцу наши сердобольные медсестры обработали рану, перевязали ее, сделали обезболивающий укол, и тот, как говорят, забылся беспокойным сном. Деда поставили часовым перед санитарной палаткой со словами: «Ты притащил его, ты и охраняй!..».
– Дед был, конечно, не очень рад перспективе бессонной ночи, – рассказывал дальше отец. Казалось, ему доставляли удовольствие эти доставшиеся от предка воспоминания. – Но что было делать: приказ есть приказ.
Посреди ночи дед услышал в палатке какой-то шум. Заглянув в нее, он нашел немца свалившимся с невысокой лежанки. Сил самому взобраться вновь на нее у того, понятно, не было. Деду опять пришлось брать пленного в охапку, чтобы вернуть того на нехитрое ложе.
Немец застонал. Дед собрался выйти наружу, к своему посту, но парень потянул его за рукав с неожиданной для раненого силой.
– Отвяжись, – недовольно сверкнул глазами в сторону немца дед Иван, но тот его не отпускал.
–
– Отстань, гад, – совсем уж разозлился дед, не раз уже пожалев, что связался с этой фашистской обузой.
Немец, не отпуская его, другой рукой, превозмогая боль, вытащил откуда-то из глубин своей потрепанной, грязной шинели Железный крест и протянул его деду Ивану:
–
И тут до деда Ивана дошло, что немец хочет таким образом отблагодарить его за спасение. Ничего другого ценного у него, понятно, не было.
Первой мыслью деда было швырнуть нацистскую награду на земляной пол палатки и быстро выскочить из нее. Но потом он все-таки нерешительно, не сразу взял ее из руки парня и, не глядя, сунул в карман. Как ни странно, чужой орден не обжег его, не воспламенился в галифе и, конечно, ни сейчас, ни потом не напоминал о себе позвякиванием, как обе – на тот момент – медали на застиранной гимнастерке деда отца и, значит, моего прадеда.
Утром следующего дня немецкий солдат умер от ран. Его вынесли из санитарной палатки и похоронили тут же, в лесу. Сначала думали просто закопать тело, присыпать землей и сровнять могилу. Но старший лейтенант, командир деда Ивана, приказал насыпать над ней небольшой холмик, чтобы было, как он сказал, по-христиански…
Всю войну немецкий Железный крест отец моего отца проносил с собой, постоянно перекладывая его из карманов галифе в вещмешок, а оттуда – в продмешок, в противогазную либо патронную сумку. В какие-то моменты он сам уже не знал, куда засунул свой трофейный «сувенир» и начинал судорожно рыться в своих вещах.
– Ты что, парень, потерял кисет с махоркой? – участливо интересовался у деда Ивана кто-нибудь из сослуживцев, протягивая ему свежеизготовленную самокрутку.
– Ну да, – приходилось отвечать деду Ивану, чтобы ненароком не раскрыть свой секрет, и затягиваться крупкой самокруткой, давясь затем от жестокого кашля.
Бойцы вокруг незлобиво смеялись, хлопали деда Ивана по плечу и удалялись по своим делам. Очередной бой с фашистами предстоял всем им уже совсем скоро…
Словом, мест, где спрятать в тогдашней униформе такую «улику», как Железный крест, было довольно много. Главное, чтобы об этом не знал никто, кроме самого деда Ивана. Иначе… Об этом не хотелось даже думать. Как почему-то не хотелось ему избавляться от Железного креста, сам факт наличия которого у красноармейца мог бы вполне привести его к знакомству с беспощадным Смершем.
Тайну удалось сохранить…
В здании бывшего рейхстага немноголюдно. Во всяком случае, на нижнем этаже. Куда-то спешат с озабоченными лицами молодые люди, сбросившие пиджаки по случаю летнего тепла, но не решившиеся избавиться от галстуков. Кое-кто из них еще не разобрался до конца в этикете и предпочитает щеголять при галстуке, но в сорочке с коротким рукавом, к тому же на американский манер с воротником
Все эти парни – явно трудяги из офисов парламентариев, которые, наскоро перекусив в кафетерии на первом этаже, рвутся вновь к своим рабочим столам с фотографиями жен и детей в серебряных рамках, ноутбукам, копировальным машинам, к кулерам с «самой полезной» водой. Короче, к каждодневной рутине.
Смешавшись с этой однородной группой, я миную кафетерий и тут же оказываюсь перед тем, к чему я шел и должен был прийти.
Автографы советских солдат на стенах рейхстага майскими днями 1945 года. Их многие тысячи, намалеванных углем или мелом дрожащей от волнения, радости и гордости за нашу Победу солдатской рукой. Чудо, что они сохранились и что я могу теперь к ним прикоснуться.
Довольно быстро я обнаружил в плотной паутине граффити на стенах и колоннах то, что искал: «Берлину крышка! Привет Москве!». Это написал мой прадед. Он сам поведал об этом моему отцу. Днями позже кто-то подставил к этой надписи всем нам памятную дату: 9.05.1945. Иван Авксентьевич в последние годы своей жизни все собирался съездить в Берлин, пройтись по его бурлящим жизнью улицам и, конечно, заглянуть в бывший рейхстаг, где он когда-то, как его многие друзья-сослуживцы и совсем незнакомые бойцы, оставил свой автограф. Жаль, что с этой поездкой так ничего и не вышло: стариковские болезни помешали реализовать мечту.