Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 28)

Его-то я как раз мог и не знать. Поэтому спросил, только потом оценив всю глупость своего вопроса:

— Мить, а какая у него сегодня фамилия?

Митя посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

— Не. В Одессе такая хохма точно не прокатит.

И я пошёл на ковёр к начальству. Останки Эдуардовой шляпы предварительно засунув в карман.

— Разрешите?

Я просунул голову в дверь и, что называется, окаменел. Передо мной в начальственном кресле сидел урод. То есть это был урод в образном смысле слова, хотя и в фигуральном смысле тоже совсем не Ален Делон. А что урод, так злобность в нем ощущалась неимоверная, почти такая же, как у Лысого в моменты его высшего вдохновения.

Вообще-то излишняя злобность — не лучший подарок руководителю шайки признанных и непризнанных гениев, то есть обычной команды в обычной редакции обычного еженедельника, и до кресла главреда такие добираются исключительно редко, а если даже и добираются, то долго там не задерживаются, есть способы. То есть если начальник просто злобен, это даже и хорошо при наличии должного профессионализма, а если чересчур злобен, то эффект обратный, здесь даже и профессионализм не спасёт. Как говорят поляки, цо занадто, то нэ здрово, так что и здесь сидящий в кресле шефа и совершенно мне неизвестный начальник самим своим присутствием подчеркивал абсурдность и фальшь этого невозможного из миров.

Был он сер (серый пиджак, серая рубашка, бесцветные глаза, пегие волосики), грузен, имел тяжелую морду, которую лицом не всякий может назвать, нижняя губа отклячена, что ещё добавляет ему свирепости. От Лысого его отличало то, что Лысый был хотя бы откровенен в своей злобности, а этот прикрывал её бюрократской физиономией, причём не совсем удачно — морда его «мигала», перескакивая от официальной безликости к выражению дикой злобы и обратно.

В довершение всего прямо над его головой висела табличка с надписью: «Архаровский Эдуард Антонович ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР».

Это я сейчас так подробно всё описываю, вспоминая и анализируя увиденное, а тогда просто замер при виде злобной глыбы, нависшей над какими-то бумагами.

Он вскинул на меня ненавидящие глаза и сказал:

— Заходи.

Я зашёл. Сесть мне, естественно не предложили, так что я сел сам, в кресло, что прямо напротив его кресла было.

Не отрывая глаз от бумаги, Эдуард Антонович Архаровский начал себя подогревать.

— Ты что ж это, щенок, в моем журнале творишь?!

— Возглавляю отдел науки, если не помните.

Не знаю, как бы я выдержал этот разговор, если бы не мешок с деньгами — он мне силу и кой-какую независимость придавал.

— Хамишь?! — то ли вскричал, то ли взвыл начальник, про свою бумагу напрочь забыв. — Хамишь, золотое перо?! Ну так я тебе твои золотые пёрышки-то павлиньи мигом пообломаю!

Как я уже говорил, в золотых перьях редакции я не числюсь хотя бы уже потому, что имею отношение к не слишком популярному у нас отделу науки, так что в определенном смысле слова этого урода можно было воспринять за комплимент. Урод между тем вообще вылез из кресла, наставил на меня указательный палец и продолжал:

— Ты, павлин пердючий, ты что себе возомнил? Тебя зачем сюда взяли? Тебя сюда взяли затем, чтобы ты новости научные сюда тискал. НАУЧНЫЕ, а не всякую ненаучную дребедень. Да хоть бы и ненаучную, но чтоб эта дребедень нам тираж поднимала. А это что?

Он схватил со стола журнальчик, я так понимаю, последний номер, развёрнутый на какой-то статье, моей, по всей вероятности, и стал гневно трясти ею передо мной, я же в это время пытался разглядеть, какой фамилией ока подписана. Так и не разглядел.

— Это что, новость? — заорал он, прожигая меня взглядом, даже странно мне показалось, что такие бесцветные глаза могут столько ярости исторгать. — это что, научное сообщение? Не-эт, гадина, это даже близко не новость! Это безграмотное, ничем не подкреплённое заявление самонадеянного тупицы, вообразившего, что он сделал открытие века. Он, видите ли, знает, как управлять вероятностями и на этой, видите ли, основе, исполнять собственные желания. Вот если бы ты, петух драный, сказал людям, что ты умеешь управлять вероятностями, заметь, не знаешь, а именно что умеешь, да ещё показал бы людям, как это делается, тогда бы я тебя извинил.

Он ругался самыми грязными словами, он обливал меня ненавистью и презрением, он только что не хватал меня за грудки, доказывая, что я никчемное, ни на что не способное дерьмо, которое и писать-то грамотно не умеет, но сейчас я думаю, что если все сказанное им про ту мою статью, точней про статью моего предшественника, было правдой и если отбросить всю его ругань и всю его ненависть, то вообще говоря, он был замечательно прав — так не делают. Ещё он обижался на меня за то, что я поставил статью в номер, воспользовавшись его отлучкой и убедив выпускающего в том, что статья одобрена. Тоже, между прочим, не самый лучший поступок.

Я часто думал потом, кем же он был, тот мой предшественник и откуда он узнал про возможности так и не придуманного им усижела. Наверняка он был на меня похож очень мало.

Урод был, оказывается, не только грузен, но еще и высок вдобавок, он прямо-таки нависал надо мной, так что когда под конец мне не увиделось и я вскочил с кресла, он по-прежнему продолжал, гад, нависать.

— Так вот, я решил, — заявил он, закругляя очередной водопад ругательств, — Я тебя с сегодняшнего дня увольняю, мне такие сотруднички не нужны.

— И вот что интересно, — ответил я, — наши решения в данном случае совпадают. Мне на фиг не нужен начальник, у которого лягушки изо рта табунами выпрыгивают.

Пока он икал в пароксизме очередного возмущения, я обошёл его и направился к двери, попутно заглянув в окно — а там, у входа в редакцию опять стоял Лысый и опять со своими двумя Сашками. Он стоял, широко расставив ноги и задрав голову и глядел прямо на меня. Гордо так глядел, вызывающе. Но в этот раз у меня не было ни желания, ни необходимости прятаться.

На секунду-две остановившись, я рванулся к двери, но тут этот урод, уволивший меня, схватился за мой рукав. Сейчас мне кажется, что он меня и увольнять-то всерьёз не собирался, пусть я и не золотое перо, но эти, как их там, занаучники — народ штучный, и я думаю, что ему надо было, чтоб я ему в ножки кинулся умолять, а я не кинулся, наоборот, и впрямь уходить собрался.

Он схватил меня за рукав, дернул и прошипел в самое ухо:

— Ну нет, так просто ты не уйдёшь!

Я думаю, что у него от злобы совсем тогда резьбу сорвало. Но и он меня достал тоже. Я тогда сказал:

— Значит, уйду непросто.

И достал свой Убнавчел, и позволил ему сделать своё мокрое дело, предварительно в сторону отскочив. Я даже не стал смотреть, как отваливается в сторону голова урода, открывая путь кровавому потоку. Я просто открыл дверь и побежал к лестнице.

Они ждали меня на улице, перед входом в редакцию. Уж чего от меня хотел Лысый в том мире, не знаю, но чего-то хотел. Убить, наверное, возмечтал. Как только я вышел из здания редакции, он довольно осклабился (типа ну наконец-то) и вместе со своими Сашками (и откуда только взялись, никак не ожидал их снова увидеть, ножик-то уже у меня был!) пошёл на меня, пошёл, но тут же остановился, потому что я тоже пошёл на него, да ещё и с Убнавчелом наготове, он такого не ожидал.

Сашки тоже ножик увидели, оценили мою решимость и исчезли, словно ветром их сдуло, так что мы с Лысым остались один на один, причём нападал я, а не он.

Я шёл на него, он медленно отступал, и на секунду в его глазах вместо ненависти мелькнул откровенный страх. Правда, он тут же собрался и страх сменило напряженное внимание опытного бойца. Я-то сам отнюдь не боец, разве что в школе когда-то дрался, да и то нечасто, а в тех драках, где я участвовал, я больше получал плюхи, чем раздавал их. Но сейчас мы с верным ножиком были на высоте, и Лысый прекрасно понимал расстановку сил. Поэтому, когда я уже почти вплотную к нему приблизился, он гигантским скачком вдруг отпрыгнул в сторону и помчался прочь с какой-то совершенно безумной скоростью. Я за ним, но куда там — он перебежал на другую сторону улицы и скрылся между домами.

Бежать уже смысла не было никакого. Я шагом пересёк улицу, пошёл в тот просвет, где он скрылся, без всякой надежды внимательно оглядываясь. Я не знал, что делать — то ли продолжать поиски, то ли сделать новое Переключение и искать его уже там.

И вот тут он меня подловил, гад. Уж откуда он вырос у меня за спиной, так и останется для меня загадкой. Так или иначе, а напал на меня сзади совершенно неожиданно, ударил по правой руке, в которой я нож держал, я просто чудом его не выронил, и пришлось бы мне, наверное, очень плохо, да только он и сам допустил ошибку — схватил за горло и стал обеими руками душить. И я конечно тут же чиркнул его по пальцам. Чиркнул слабенько, чтобы самого себя не порезать, но пару пальчиков его повредил капитально.

Он руки-то отдёрнул, я вывернулся, стал к нему лицом, попробовал достать его ножиком, да напрасно — Лысый не дался, отскочил немного назад, уходя от смертоносного лезвия. Он был ловок, Лысый — как я ни старался, даже просто коснуться его тела кончиком ножа у меня не получалось. Итак, на моей стороне был умный нож, а его плюсами были немыслимая изворотливость и длинные руки, которыми он пытался меня достать. Ну и, конечно, умение драться, которого у меня, повторюсь, и в помине не было. Думаю, эти его плюсы перевесили бы мои, если бы не порезанные до костей пальцы правой руки, время от времени он болезненно потряхивал ею, взметая кровь. А так мы прыгали друг против друга лицом к лицу и ни у меня, ни у него ничего не получалось. Никто из нас не мог достичь перевеса, возникла патовая ситуация, в которой я должен был в конце концов проиграть — хотя бы уже потому, что Лысый был опытнее и явно выносливее меня, я бы просто выдохся раньше.