Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 22)

И еще я часто думал о странном совпадении — Эдуард, которого я зарезал, причем навсегда зарезал, был человеком, отнявшим у меня все, вплоть до фамилии. Юрка оказался вдруг почти в той же роли, разве что должности моей у меня не отнял (впрочем, не знаю...), и фамилия моя оказалась в том мире у кого-то другого. Словом, как ни крути, и там и тут я оказался человеком, у которого отнято все ему дорогое. Если, думал я, у тебя отнято все, радуйся, что у тебя уже больше ничего не отнимут. Радуйся, пока не отнимут что-нибудь еще, потому что, похоже, отнимание есть процесс бесконечный. Казался мне забавным и совсем не трагическим этот повтор отнятия всего.

Мы зашли на кухню, она блистала чистотой и порядком — ни крошки, ни пылинки, ни следа немытой или невытертой посуды, вообще никакой посуды не на своем месте. Я тогда подумал, что же в таком случае делала на кухне Катя, когда я вошел, что означало полотенце в ее руках? Было ли это очередное несоответствие, очередной фальшивый слон, или это было просто еще одно необъясненное, но вполне объяснимое обстоятельство?

— Садись, — приказал Юрка. — Чай, кофе, водка?

— Чай, кофе и водка, как сказал один великий, но неизвестный писатель, — ответил я.

Катя полезла в кухонный шкафчик (который был совсем не такой, как в моем доме), там под сушилкой стояли два граненых стакана. И никакой другой посуды. Поставила их на стол.

— Садись же ты! — еще раз приказал Юрка, и я сел на свое привычное место спиной к окну — кушетка была другая, но стояла так же, как у меня. Юрка недовольно поморщился, видно, я сел на его место, но он ничего не сказал и сел напротив. Катя вытащила из-под стола дурацкую какую-то табуретку и рядом с ним села. Юрка протянул руку к холодильнику, достал из него початую бутылку, «Облегченьице» — написано было на этикетке, разлил по стаканам сверкающую прозрачностью жидкость.

— Не чокаясь, — сказал он.

— Я вообще-то не пью, — соврал я.

— Во как времена-то меняются, — хмыкнул Юрка. — А я выпью!

Но тоже не притронулся к стакану. Ему некогда было — меня рассматривал.

Мне захотелось уйти. Я не понимал, что я делаю в этой квартире. Это была не моя квартира. И Катя была не моя жена, она была юркиной женой, хотя я и чувствовал ее как никогда сильно, может, потому и не уходил.

— Итак? — сказал Юрка.

— Такое у меня к вам дело, ребята, — сказал я. — Я понимаю, что что-то между нами произошло...

— Ага, — зловеще, другого слова не подберешь, ухмыльнулся Юрка. — Слышь, Кать? Что-то! Восподумать только — у него с нами всего лишь что-то произошло! Вот оно, торжество стиля! Вот тебе пример самого замечательного говна в мире!

Катя же, обуреваемая эклектической смесью горячих чувств, глядела в сторону, сидела на своей табуретке молча и как бы горбилась. То есть я не уверен, что она действительно горбилась, у нее вообще прямая осанка, словно у балерины, но ощущение было именно такое.

Я просительно поднял руки:

— Погодите же, погодите (воскликнул я)! Юр, прошу, на секунду перестань перемывать мои косточки, дай сказать!

— Что ж, перлотвОрец, восторгни меня еще чем-нибудь! — сказал Юра.

И я его восторгнул. Конечно, у меня и в мыслях не было посвящать его и Катю в ситуацию с усижелом и моим блужданиям по дурной последовательности миров. У меня на самом деле не было никакого желания хоть что-то им объяснять, надо было просто встать и уйти, и это был бы самый лучший вариант для меня, до сих пор страшно жалею, что не встал тогда и не ушел вон. Тогда все было бы по-другому, хотя, с другой стороны, это бы мало что изменило... Я его восторгнул, выдав самую естественную в моем положении и самую фальшивую ложь, которую только можно придумать. Не помню уж, каким словами именно, помню только, что неуверенно поначалу блеял, но в принципе я сказал ему, что у меня амнезия и только они могут мне помочь восстановить хотя бы частицу памяти, рассказав о том, какое именно «что-то» между нами случилось.

Катя с непонятным испугом вскинула на меня взгляд, а Юрка, гад, захихикал, все так же злобно на меня глядя:

— Вот тебе, Катюша истинный портрет твоего Костика (я с удовольствием отметил тогда про себя эти его слова про «твоего Костика». Значит, мимолетно подумал я, что-то между нами все-таки и здесь было, и Юрка до сих пор в ревности). При всем торжестве стиля, которого, отдадим ему должное, добился твой «хороший мальчик», с фантазией у него двойной полуабзац. Я, конечно, не знаю, зачем он сюда явился, а сам, конечно, не скажет, но отмазку он себе придумал, просто замечательно убогую отмазку в виде амнезии. Это откуда-то из мексиканских сериалов, пошлее и придумать нельзя, разве что похищение пришельцами или, там, скажем, путешествие по параллельным мирам, ну, что-то в этом роде. Так что туп твой Костик, моя дорогая, до безобразия туп!

Катин Костик после этих слов только головой тряхнул, чтоб избавить себя от гнева, изобразил робкую улыбку и продолжал:

— Я повторяю, я ничего не помню, имя помню, вас помню, кое-что по работе, и если вы не хотите мне помочь, так я тогда уйду. Просто мне некуда было, вот я и заявился сюда. Извините.

— Извините, говоришь? — вкрадчиво произнес Юрка. — Это круто, даже со своей амнезией он извиняется. Я ж понимаю, чего тут не понимать. Ты у нее спросить хотел про это «что-то», которое у тебя с нами случилось, а ты взял и забыл, ну надо же! Только Катя тебе тоже ничего не расскажет, с амнезией — это не к нам. Это совсем по другому адресу. Сказать? Или сам по интернету поищешь?

Только тут я вспомнил, что вообще-то существует интернет и у меня телефон есть. Ни разу почти не вспоминал о нем с момента появления усижела в моем кармане. Да и не звонил мне никто. Меня вообще по мобильнику редко кто набирает, разве что Катя — в том, первом мире. Мне захотелось пошарить по карманам в поисках аппарата, наверняка же где-то он должен быть, и именно в правом кармане джинсов, но в последний момент я передумал искать прилюдно, и сказал Юрке:

— Мобильника у меня тоже нет, я не знаю, что со мной случилось такое.

Юрка захохотал, точней, изобразил издевательский хохот, причем плохо, у него всегда с актерством проблемы были, и победительно заявил:

— Ну вообще! И мобилы у него тоже нету, я их даже у бомжей видел, а у него нету! Ни памяти, ни мобилы — хряпко! Хотя насчет памяти ты врешь и насчет мобилы тоже, наверное, лукавствуешь замечательно, но даже если и не врешь, все у тебя так и получается, что ничего у тебя не-ту! Потому ты и пришел к нам, чтоб чем-нибудь поживиться.

Тут бы надо было мне показать ему содержимое сумочки моей бомжовой, да не догадался я, не подумал. Я смотрел в упор на своего бывшего друга, который почему-то оказался в моем доме и с моей женой, и получалось, что он прав — ничего у меня нету, все осталось в том, первом мире. И наш вечный спор с ним в этом мире я проиграл полностью и безнадежно.

Тут, извините, на секундочку, я пояснить должен. Спор этот, как и полагается вечным спорам, был не только неразрешимым, но и совершенно дурацким, и я до сих пор не понимаю, как это мы, в общем-то не самые последние идиоты, вообще в него ввязались. Как я уже говорил, оба мы в отрочестве и юности были довольно умными и при этом обладали ярко выраженными способностями. У меня их было море, у него — озеро, но такое глубокое, что скорей даже не озеро, а колодец, глубину которого и измерить-то было страшно. Мы были похожи своими стремлениями, но характерами отличались — он был целеустремлен, я нет, где-то вычитал про жизненную философию Ренуара «пробки по течению» и на том успокоился, а Юрке это почему-то не нравилось. Он все время нападал на меня из-за этого, а я вяло сопротивлялся и продолжал гнуть свою линию. Я понимал, что логически он совершенно прав, но, во-первых, я вообще с подозрением относился к логическим выводам, потому что всегда может найтись неучтенная крохотная лазейка, которая всю эту логику замечательно поломает, а во-вторых, я надеялся, что какой-нибудь из моих талантов обязательно меня вывезет, да к тому же всегда был откровенный лентяй. Доводы и контрдоводы, обвинения и контробвинения, насмешки и контрнасмешки, так у нас всегда тот спор и тянулся. Мы подводили итоги жизни, еще не приступив к ее исполнению.

Как сложилось у Юрки с его целеустремленностью, я не знал, после того удара по морде я напрочь забыл про него, будто его и не было, так, вспоминал иногда во время бритья, разглядывая мелкий, почти незаметный шрамик в углу рта, а в остальное время совсем не помнил, да и не хотел вспоминать. Знал только, что гениального математика из него не вышло, а вышел начальник какого-то отдела то ли в бывшем ящике, то ли в министерстве. Мои многочисленные таланты тоже в результате так никуда меня и не вывезли, на поверку оказалось, что все они как один хиленькие, надо было не лениться, а по-юркиному поступать — волю в кулак, выбрать талант из имеющихся, пусть даже и не самый нехилый, но самый востребованный, и усиленно заняться на этой основе строительством своего счастья, которое на самом деле не пойми что. А, может, и не надо было, может, и прав был я, а не Юрка, потому что на жизнь я в том первом мире не жаловался. Счастье, не счастье, а Катя была у меня, Анечка, интересная работа, это здесь у меня не было ничего...