Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 21)

В прихожую вышла Катя с кухонным полотенцем в руках. Увидев меня, она ахнула и уронила полотенце.

— Костик?

И это была моя Катя, я сразу понял, еще когда она была на кухне. Я чувствовал ее, как всегда, чувствовал ее замешательство, когда Юрка открыл дверь и ничего не сказал, чувствовал испуг, когда она меня увидела, хотя она еще там, на кухне, поняла, что это я пришел, просто не хотела поверить. Уж что между нами в этом мире случилось, я, конечно, не понимал, но вот чего я совершенно не понимал, так это того, как она оказалась с Юркой в моей квартире. Потому что это была моя квартира, квартира, которую я купил сам, родители помогли, но это был очень короткий период моих высоких доходов, я тогда на ТВ попал ненадолго, но про это неинтересно, не буду, незачем, словом, основные деньги там были мои, я в жуткие долги тогда влез, чтобы купить эту квартиру для Кати и наших будущих детей. А теперь это была совсем не моя квартира, разве что звонок входной такой же, и окно на месте, конечно, а мебель была не та, и расставлена не так, и заклятый друг Юрка Архипов в ней хозяином, в трениках заштатных, в футболке с затертой надписью... Вот чего я совсем уже не мог понимать.

В школе-то мы действительно были друзьями не разлей вода. Где-то с пятого класса, кажется. Мы сначала объединились по глупому принципу, по одинаковости первых букв наших фамилий, а потом нас так и называли Архами, потому что мы всегда были вместе. Вон, Архи пошли. Или — Архов надо позвать, как же без Архов. В этом мире насчет Архов, кстати, должна была образоваться проблема, потому что здесь моя фамилия была совсем уже не Архаровский. Хотя... В принципе я мог иметь фамилию, ну, скажем, Архонтов или Архивер или вообще Архозавров, да хотя бы тот же обыкновенный Архангельский из поповского рода, главное, чтоб на Арх начиналось. Но я думаю, что мы и без фамильного сходства сошлись бы в школе друг с другом — слишком много общего было. И мы всегда соревновались между собой, потому что, как я сейчас понимаю, каждый из нас считал себя в чем-то выше другого — глупость, конечно, детство.

Сам-то я не слишком стремился к соревнованиям. Это он все время меня вынуждал к ним. Он хотел быть лучше меня во всем, а во всем не получалось. В математике он был гений, и если б я мог завидовать, я б завидовал — Юрка быстро соображал, придумывал необыкновенно простые и красивые решения, которые мне даже... ой, да ну, ладно. Зато в физике, я дико извиняюсь, он от меня хорошо отставал. Я был первый в школе по физике, а он даже не второй. Про литературу я и не говорю, он там был почти ноль. Тут тоже можно развести философию о том, что такое человек-физик и человек-математик, но я не о том. Ах, да, главное. Он был прирожденный боец. Он увлекался боксом, а я бокса терпеть не мог. То есть я вроде и не хлипкий, но насчет боевых искусств наблюдается у меня, уж извините, некоторое отвращение.

Я вот о чем. Наша бессмертная дружба, уже после школы, закончилась на Кате — мы оба в нее влюбились. Простая до тошноты история, понимаю, но тут мы с ним разошлись, никто уступать не хотел. Мы учились с ним в одном институте (а как же!), хоть и на разных факультетах, а Катя вообще была пришлая, из МАДИ, с подругами как-то к нам заявилась, и мы тут же вляпались. Что он, что я, уж очень хороша была, и для меня, и для него, для нас обоих, да так, что, мы в нее сразу-таки и влюбились навечно, и поначалу она с нами была как бы одинакова, что, общем-то, естественно, мы ж во многом одинаковы были. Хотя странным то наше сходство было, до сих пор не пойму — он был прирожденный боец, я ботаник, с виду поэт, хотя со стихами у меня всегда сложности, но даже кличку мне однажды придумали — Амфибрахий, — правда, кличка та, конечно, не прижилась, просто запомнил. А потом у нас с Катей как-то больше сложилось, мы чаще стали встречаться, а Юрка остался другом, и он очень, я же видел, по этому поводу мутился. И однажды на вечеринке, там один наш общий приятель свой диплом отмечал, и Катя тоже была, мы там все очень крепко выпили, и она тоже, и была она какая-то непонятная, необычно лихая, словно в ней вдруг вскрылось что-то, вызов какой-то, всему миру вызов, прямо Настасья Филипповна Достоевского. Я уж точно-то не помню, трудно было трезветь, эти мне пьянки студенческие, никогда особенно не любил, хоть и не отказывался, конечно, и я смотрю, Юрка мой о чем-то Катю убалтывает, а она слушает и так смотрит на меня странно, а он говорит ей вдруг, громко, как гром: «Пойдем со мной». И она ему отвечает вдруг: «А пойдем!».

Тогда я протрезвел, насколько это было возможно, вскочил со стула, кричу отчаянно:

— Что ж ты делаешь, гад?!

Кате, заметьте, ничего не кричу. Ему кричу. Он обернулся, посмотрел на меня совершенно трезво, даже с презрением, сказал что-то, не помню, что, и послал меня в нокаут одним ударом.

Я упал и отключился, потом на затылке долго шишка была, да губу разорванную пришлось в поликлинике зашивать, а когда опомнился (думаю, рефери не досчитал бы до числа девять), вокруг меня народ суетился и, главное, Катя обнимала меня, шептала что-то, плакала, целовала...

С тех пор я Юру не видел и даже не знал, как у него дальше вышло. Сказали мне как-то одноклассники, что умом потом подвинулся Юра и даже вроде самоубийством покончил вслед за своей сестрой (сестра у него совсем в юности отравилась кислотой серной, никто не знал, отчего), но я что-то не верю, не такой он человек, он боец, в отличие от меня.

Вот. С тех пор я почти никогда о Юрке не вспоминал, исчез он для меня навсегда, и это было даже странно, что он так намертво исчез из моей памяти, словно и не было его никогда, моего единственного, самого родного, самого близкого друга, какая-то дурацкая пьяная ссора, ноль которой цена, но главное — я и сам о нем после этого почти и не вспоминал никогда, исчез он для меня, вроде как действительно умер. Оказалось, что вполне могу без него, что без него даже и лучше, а тут вот он, стоит, в моем доме, с моей женщиной, смотрит на меня иронически.

— Вот он какой наш Костик пришел! — сказал Юрка, пожирая меня глазами. — Думаешь, Кать, он к нам в гости пришел? Нет, дорогая, по всему, он к нам пришел навеки поселиться, его, я так думаю, выгнали откуда-то. Видала, какую торбу громадную он с собой приволок? Багаж всей его жизни, я так думаю. Он ведь еще, Катюш, ключом в нашу дверь торкался, я ж почему к дверям пошел, интересно мне стало, кто там ковыряется в замке нашем, да вот только у него ключик не подошел. Что, Костик, не подошел к нашим дверям твой ключик?

— Я зайду? — как можно спокойнее ответил я. — Здравствуй, Катя!

И зашел, Юрка даже уступил мне дорогу.

Вообще-то я совсем ничего не понимал. И спокойствие мое было фальшью, усижеловой ложью человека, пытающегося скрыть от окружающих свое незнание ситуации, ложью, которая с появлением усижела все больше и больше становилась привычной. Я просто делал вид, что понимаю происходящее. Это была моя квартира, и Юрка просто никак не мог стать в ней хозяином, даже если бы Катя со мной почему-то рассталась и ушла к нему — на этот случай у нее оставалось ее собственное жильё, которое мы сдавали, у меня не было никаких основании благородно оставлять ей свою квартиру. Все это опять напоминало сконструированную шахматную задачку без прошлого.

Некоторое время (недолгое) мы стояли в прихожей, замерев. Они разглядывали меня, словно я диковинное животное, я же держался, надеюсь, как индеец из Фенимора Купера, — независимо и бесстрастно, хоть и трудно себе представить такого индейца в окровавленной шляпе и с потрепанной сумкой на колесиках, я тогда забыл про ту шляпу, позднее про нее вспомнил. Юрка смотрел на меня с острым недоброжелательством, как будто это не он продал нашу дружбу, а я, как будто я виноват перед ним в чем-то намного большем, чем какой-то случайный, по пьяни, удар по морде. Катя (я уже говорил — эту Катю я очень хорошо чувствовал, как свою, родную) смотрела на меня с каким-то очень сложным, многосоставным, чувством. Я читал ее эмоции, а не мысли, но если попытаться перевести эти эмоции в словесную ткань (что на самом деле совсем нетрудно в большинстве случаев), то среди прочего, скажем так, очень неоднозначного выделялось яркое и непримиримое: «Как он посмел появиться здесь?!».

Словно и перед ней я был виноват в чем-то ужасном.

— Зачем явился? — спросил Юрка.

— Шел-мимо-дай-думаю-зайду, — без запинки ответил я.

— Замечательно проходи на кухню, — сказал он, причем я так и не понял насчет знаков препинания после слова «замечательно» — была там запятая или ее там замечательно не было?

— Замечательно, — сказал я, и мы гуськом тронулись направо по коридору, сначала Юрка, потом я, замыкала шествие Катя, мы с ней замешкались поначалу, уступая дорогу друг другу. Ее кухонное полотенце так и осталось лежать на полу в прихожей ярким полосатым пятном.

Я часто потом вспоминал этот мой визит в свою как бы собственную квартиру, причем странно — почти всегда вспоминал это стояние в прихожей, а не то, что произошло дальше. О том, что произошло дальше, я вообще стараюсь не вспоминать. Уж не знаю почему, может, и навыдумывал я себе то, чего на самом деле и не было, но все мне здесь чудится очередной фальшивый слон, очередная психологическая неправильность, причем с обеих сторон. Главный вопрос к этой парочке у меня сводился к тому, что они меня не выпроводили сразу, а, напротив того, в квартиру пустили и даже пригласили на кухню. Не то, чтобы в моем первом мире такая ситуация была бы психологически невозможной, это как раз сколько угодно, я просто не мог понять, почему Юрка, глядя на меня почти с прожигающей ненавистью, все-таки приглашает меня на кухню, мне во всем, даже может быть, в самом естественном действии, проявлении чувств, виделась фальшь, становящаяся уже привычной, плохая игра актеров, нанятых для спектакля и не выучивших до конца роли, я часто думал об этом, не понимал и не понимаю, в чем все-таки заключалось их несоответствие ситуации. Или, может быть, ситуации не соответствовал как раз я?