Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 23)

Ну, почти ничего. У меня был усижел. Еще был мешок с деньгами и красивый ножик по имени Убнавчел. Про мешок, как я уже сказал, я в тот момент почему-то не подумал, а потому ответил:

— Ну почему же ничего у меня нет. Вот, посмотри, какая красота.

Я вынул ножик из кармана (он не пропорол ткань, умный был ножик, знал, где надо резать, а где не стоит, смартнайф, одним словом, я уже говорил, кажется). И повертел перед ним, чтоб он мог как следует разглядеть.

К прекрасному Юрочка мой был не так чтобы очень чувствителен. Впечатлялся, бывало, но это если уж что-то совсем. Тут впечатлился всерьез. Убнавчел сверкал перед ним всей своей непонятной красотой, как алмаз во лбу самого Бога, Юрка завороженно смотрел на него расширенными глазами (а Катя, я почувствовал, сам-то на нее не глядел, пришла в панический ужас).

— Старинный? — спросил Юрка.

— А то! У него даже имя есть. Навзавспор.

— Навзавспор. Навсегда завершающий споры.

И тут Юрка облегченно вздохнул. И даже несколько ухмыльнулся.

— Теперь понятно. Продать хочешь? Что ж, куплю, пожалуй, вещь ценная. Сколько просишь?

Я от такого поворота немножко обалдел. Юрка всегда прагматичен был, то есть логичен, но не ожидал я, что он поймет мой жест, довольно дурацкий, не спорю, именно так. Хотя в принципе почему бы и нет, он имел, наверное, право так думать. В зависимости от того, что я в их мире натворил гадостного. Что-то, наверное, совсем ужасное, даже представить себе не могу, что. А, может, и ничего не натворил, может, этот мир и вправду был шахматным этюдом, не имеющим прошлого.

Юрка не отрывал глаз от ножа. Мне очень мешал ужас, бушующий в мозгу Кати. Я тогда решил поиграться.

— У тебя столько нет на твоих офшорах, — сказал я. — И вообще, как я понял, все твои офшоры на антресоли в коридоре хранятся, в банке из-под муки.

Юрка тут что-то свое понял и обозлился.

— Ах, значит, вот оно как. Ты не за деньги хочешь продать. Вот, значит, какой у тебя на уме бартер. Не много ли ты хочешь за безделушку, пусть даже и драгоценную?

Я не сразу разобрался, что он хочет сказать. Помогла катина паника, я вдруг Катю увидел так, как будто по буквочкам прочитал ее мысли, в первый раз такое случилось. Как только я свой ножик достал, как только она на него взглянула, то моментально обценила его ужасающую привлекательность для Юрки, а потом так же моментально поняла, какой бартер он имеет в виду. Меня аж передернуло. Я бы тут же все и закончит, все-таки, надеюсь, не последняя я сволочь, что бы мой предшественник в их мире ни натворил, но заметил я (или показалось, что заметил, или захотел, чтобы показалось мне, что заметил) некий такой оценочный взгляд на ножик — мол, ну-ка взвесим. Он всерьез рассматривал возможность мой нож обменять на Катю. Тогда я сказал:

— А что? Драгоценность на драгоценность, по-моему, справедливо. Тем более, что твою драгоценность на Сотбисе даже смотреть не будут.

— Ну, ты и сволочь, — сказал Юрка. — Я даже от тебя такого не ожидал.

Однако глаз от ножика не отвел.

— Ну, все, хватит, — сказал я тогда. — Не буду я менять столовые приборы на Катю, и не собирался даже, ни секунды не собирался, даже не воображал, что такое возможно. Я тебе этот нож просто показать хотел, просто показать, как он навсегда разрешает споры.

Юрка посмотрел на меня и открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал, потому что нож, словно бы против моего желания, взметнулся в моей руке и лезвием полоснул по юркиному горлу, и точно так же, как было с Катей и Эдуардом, голова его полуотрезанная повалилась набок, точно так же из разреза хлынул на меня ниагарский водопад крови. Катя закричала, страшно, нечеловечески, а я подумал — всего только сон, кошмарный сон из шахматного этюда, не больше. Сейчас нажать на кнопочку, и совсем другие дела.

Но на кнопочку я не нажал. Катя продолжала кричать, я посмотрел на нее и увидел, что приникла она к своему Юрочке и пытается голову приставить к шее, и у нее не получается ничего. Я встал, спрятал в карман окровавленный Убнавчел и, глядя в сторону, сказал Кате (или самому себе, не знаю, кому сказал):

— Вот так. Одним спором меньше. Больше я нигде никогда не увижу Юрку. Потеря невелика. Шахматы.

Катя замолчала, я подхватил свою сумку с деньжищами и вышел вон, об усижеле даже не думая. Вообще ни о чем не думая, заморозились мои мысли.

Я прекрасно понимал — убийство в столице есть убийство в столице, тем более такое, очевидное, демонстративное. Я понимал, что, как только я уйду, Катя тут же позвонит в полицию, и полиция тут же станет меня ловить, так что надо было побыстрее убираться из этого мира, но нажимать кнопку усижела я, сам не очень понимаю почему, не спешил. Я вообще не хотел нажимать эту кнопку, вообще никогда, да и желаний для исполнения особых у меня не было, чтоб ее нажимать.

Я думал только об одном — я убил человека. Я, а не нож под названием Убнавчел. И оправдание в том смысле, что это не на самом деле, что понарошку, что это просто ход в идиотском шахматном этюде без прошлого, меня не успокаивало. Меня, извиняюсь, просто трясло.

Я вышел на улицу, сел на знакомлю, ломаную-переломаную скамейку перед подъездом и стал страдать. Это я иронически так выражаюсь, но мне и на самом деле было очень хреново.

Опять я подумал о том, что убив, человек теряет эту самую душу, которая ни точного, ни неточного определения не имеет, и не захотел продолжать мысль дальше, в сторону уточнения, что убийство с целью самозащиты в этот список не входит, а затем, при очень большом желании, можно и собственное убийство туда вписать, логика — такая скользкая, такая послушная штука! Нет, в эту сторону я мысль свою не пустил, отверг панически, лелея собственное покаяние, самопризнание о том, что больше я хорошим человеком считать себя не могу, ибо хороший человек убийствами не злоупотребляет. Убивают идиоты, палачи по натуре, солдаты или все трое в одном флаконе. А хороший человек... ох, блин!... если верить моему собственному определению, может быть и тем, и другим, и третьим.

Я понял, что запутался совершенно, и забыв про Юрку, забыв, что стал на всю жизнь убийцей поганым, забыв, что надо покаяться окончательнее, чтобы совсем уже успокоить свою потревоженную, помятую душу (ведь покаяние — особый, иезуитский вид самооправдания), и собрался было вновь отстроить и скорректировать логическую цепочку, это предельно важным мне в тот момент показалось, как вдруг кто-то, стоящий передо мной, вежливо, кашлянул, привлекая внимание.

Я поднял голову. Это был Лысый. Ну, конечно, как же без Лысого!

Честное слово, я не хотел, у меня уже к тому времени стойкое неприятие появилось, но просто с испугу, сам того не желая, взял я да и нажал кнопку.

Переключение 10.

Входит другой Лысый

Переключать, собственно, никакой необходимости у меня не было, это я сходу понял, еще когда нажимал, и что изменилось в тот момент нажимания, не понимаю я до сих пор. Лысый, я с самого начала это увидел, был какой-то не такой Лысый, зла от него не шло, да и вообще выглядел он совершенно, как Александр Александрович, а не Лысый. Темно-серая дорогая тройка, усики ленинские, приязненный взгляд, сама вежливость, ни грамма угрозы. Вместо угрозы, если так подумать уже сейчас, впечатление вспоминая, а не в тот, конечно, момент — сила, сила, может быть, убеждения, которой было даже счастьем не сопротивляться. Он сказал:

— Как странно, я искал вас в редакции, а обнаружил именно здесь. Вы должны помнить, я звонил вам по телефону, мы договаривались. По телефону, мы договаривались, вы должны помнить. Но в редакции я вас не застал, там такая дама сказала, что вы обязательно будете позже, потому что там возникла необходимость, чтобы вы обязательно там пришли. А вы вдруг здесь, в этом самом месте.

— В каком этом самом? — спросил я. — Место как место. Дела у меня тут, вот сижу, жду.

Лысый снисходительно улыбнулся.

— Странность, уважаемый Константин Константинович (вот тут уже я довольно про себя ухмыльнулся — не отняли-таки имя-отчество у меня, и то хлеб!), в данном случае заключается в том, что это место, а конкретно вот эта скамейка, на которой вы сидите сейчас, для меня вроде как заколдованное, все время тянет меня сюда. Здесь в моей юности случилось кое-что, ну да не в этом суть.

При этих словах он вопросительно посмотрел на меня, словно именно я был виноват в том, что это место для него заколдованное. Хотя... честно говоря, я и сам чувствовал, что все дело во мне, пусть я и не понимал, что происходит и при чем тут я в этом новом для меня мире. После того, как я впервые нажал на кнопку усижела, эта скамейка впервые показалась мне уютным местом, даже... как бы это сказать... уместным, извиняюсь, конечно, за тавтологию.

— Так вот, почему я так спешил добраться до вас, — сказал Лысый. — Та статья, которую я вам послал по электрической почте, вы про нее забудьте, пожалуйста. Не надо ее печатать.

— Хорошо, — сказал я. Мне, как вы сами понимаете, было абсолютнейшим образом наплевать, печатать там какую-то статью или не печатать, пусть даже она от Лысого в его новом профессорском исполнении.

— А то у меня тут сомнения очень сильные появились, что... Боже мой, какой интересный гаджет у вас в руках! Что это? Что это?!!!