Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 24)

Последние слова он проговорил почти испуганно, уставившись на мою правую руку, словно привидение увидав.

— Что? Ах, это, — ответил я. — Это ничего, это вы не знаете. Называется усижел, если вам интересно.

— Усижэ-э-эл, — сдавленно произнес Лысый. — У-си-жел. Но это невозможно. Этого просто не может быть!

Испуг, давший ростки на его лице, перешел в настоящий баобаб потрясения. Расширенные глаза, встопорщенные усики, руки, почти воздетые... Радость первооткрывателя. Ужас первооткрывателя.

— Я же вам об этом... Я же статью... Столько времени! Мифом считал, увлекательным, опасным, даже реализуемым в принципе — но мифом, мифом! Откуда он у вас? Прочитали мою статью... и... и взяли откуда-то?

Почему-то, сам толком не понимаю почему, я решил от этого Лысого ничего не скрывать. Наверное, потому, что не боялся показаться ему постояльцем Желтого дома. Может, еще по какой причине.

— Он у меня уже давно, — сказал я и, усмехнувшись, подумал, что целый день — это очень много для того, у кого в руках усижел.

Лысый нахмурился.

— То есть вы знали обо всех этих проблемах с усижелом, когда я к вам приходил? Знали и помалкивали?

Что-то я в тот момент даже как-то разозлился на Лысого, даже сам не знаю с чего, но вскипел:

— Да я вообще с вами в редакции не встречался! Я вообще только-только в этом вашем мире возник, а тут сразу и вы с какой-то статьей и вопросами дурацкими.

Тут же пришел в себя и выдавил из себя:

— Извините.

— Что значит «только-только»? Откуда только-только? — начал он с тем же раздражением, что и я, но вдруг замолчал, захлопнул рот, догадавшись.

Молчал и я.

А потом мы оба сказали, хором, в унисон, одними и теми же словами:

— Я думаю, нам обязательно надо поговорить.

К тому времени я уже перестал удивляться странности миров усижела, но все же, помню, приподнял тогда в удивлении брови, подумав, что прошу о разговоре того самого Лысого, от которого почти все это время в ужасе убегал, пусть даже и совсем другого Лысого, прожившего, видел, совсем другую жизнь, чем его копии из прежних миров, жизнь, прикрывшую его невероятно злобную и преступную сущность хорошим воспитанием и, как я хорошо понимал, высшим образованием. А Лысый между тем, быстро и согласно закивал головой, словно какой китайский болванчик, сел рядом со мной и развернулся ко мне корпусом.

— Знаете, — сказал он, неуверенно улыбаясь, — мне до крайности удивительно, что мы собираемся вести разговор именно на этой скамейке.

— Чем же, — ответил я, — вам так удивительна эта скамейка? Скамейка как скамейка, правда, старая очень, рассохлась, и куда только ЖЭК смотрит!

— С ней связаны семейные воспоминания, — мрачно заявил Лысый. — Неприятные семейные воспоминания, которые круто изменили всю мою жизнь.

— А-а, — неопределенно протянул я, совершенно не собираясь вдаваться в семейные воспоминания Лысого и думая, как вы понимаете, о материях абсолютно иного свойства, все больше насчет убийств и отваливающихся голов. Но Лысый уже завелся.

— На этой, видите ли, скамейке, когда-то на моих несовершеннолетних глазах убили моего генетического отца.

Я еще раз приподнял брови.

— Вот как? Сочувствую.

— Не принимается. Считайте, мне повезло, что тогда он получил смертельный нож в горло. Мой папа, видите ли, был человеком с очень сильно развитыми криминальными наклонностями и к тому же сильно пьющим, до полного алкоголизма, насколько я понимаю. В тюрьме, правда, он никогда не сидел, но, как мне потом рассказывали, что у него был уникальный в своем роде криминальный талант. Конан Дойль назвал бы его гением преступного мира, хотя, конечно, до профессора Мориарти ему было далеко, да еще с его-то алкоголизмом. А поскольку матери своей я не помню, она, по рассказам отца, была летчицей-полярницей, попала в отряд космонавтов и во время первого же своего полета в космос погибла в секретной катастрофе.

— Хм, — сказал я.

— Я тоже не верю. Думаю, что папа сам избавится от нее каким-то своим криминальным способом. Но, так или иначе, мы жили с ним вдвоем и, когда он напивался, начинал рассказывать мне о своих подвигах, в красках рассказывал, боже мой, в каких красках! Он видел во мне свое более удачное продолжение. А потом появился этот парень в шляпе.

— В шляпе?

— Да. Почему-то он всегда приходил к нам в своей белой шляпе, вполне современный по тем временам молодой парень, но всегда в этой шляпе, хотя тогда это уже было не модно. Папа над ним посмеивался из-за этой шляпы. И еще у него был нож, потрясающей красоты нож, он просто притягивал своей красотой, я даже хотел украсть у него этот нож, когда они с папой в очередной раз напьются, но он заметил и сказал, что не надо, что когда-нибудь этот нож и без кражи станет моим. Если станет. Если я того стою.

Тут он как-то неудобно и виновато усмехнулся, словно бы с большой неловкостью подтверждая, что нужной стоимости для обладания таким ножом у него почему-то не оказалось.

Я достал из кармана нож.

— Уж не этот ли вы имели в виду?

Нож в моей руке дрожал от желания вонзиться Лысому в горло. Я на момент подумал — может, он прав, ножик-то?

Лысый мельком посмотрел на него и тут же отвел глаза.

— Спрячьте! Я так и думал, раз у вас усижел. Да, да, это был именно он, его невозможно спутать. Спрячьте немедленно!

Я спрятал, но не потому, что он попросил, а просто боялся, что не выдержу и поступлю так, как желает нож.

— Продолжайте, — приказал я.

— Да, так вот. Именно таким ножом тот парень и зарезал моего папу. Даже как-то неожиданно было, спорили из-за какой-то ерунды, я смотрел на них и ждал, когда они пойдут домой допивать свою водку, как вдруг он достал этот нож, такое неуловимое движение, и у папы голова почти отвалилась. Кровищи было! До сих пор картина в глазах...

— Хо-хо, — тихо пробормотал я. — Как замечательно мне это знакомо.

Он не услышал, погруженный в шокирующие воспоминания.

— И я остался один, мальчик из неблагополучной семьи. Попал в детдом, там он, за городом, на юге, но пробыл недолго, даже и не помню ничего, меня быстро усыновили. И началась совершенно другая жизнь!

Он мечтательно улыбнулся.

— Теперь все понятно, — сказал я.

— Вы не понимаете. Это было счастье, после жизни с отцом это было настоящее счастье. Я и сам сначала не понимал, гадости им всякие делал, но потом как-то наладилось. Новый папа — профессор физики, новая мама — доктор исторических наук. Очень красивая. Интеллигентнейшая семья, с родословными в четырех и шести поколениях, это мало в нормальных странах, но в Советском Союзе это было даже немножечко чересчур. А детей до сорока пяти лет они так и не сделали, наука мешала. Старые картины на стенах трехкомнатной хрущевки... Я им потом предлагал — давайте с моей квартирой сменяем, квартиру-то папину за мной оставили, но они ни в какую, мол, это будет тебе.

Он вздохнул.

— И вот я стал тем, кем они хотели меня сделать. Тоже теперь профессор, с не случившейся криминальной карьерой. Хотя...

— Дальше все понятно, — прервал я его, стремясь направить семейные воспоминания в интересующее меня русло. — Вы стали профессором, захотели раскопать ту историю с ножиком и каким-то образом вышли на усижел. Каким образом вы вышли на усижел?

— Каким? Да очень простым. Меня этот но... этот ваш ножик всегда интересовал, я же говорю, он притягивает. Меня почему-то особенно. Парня того арестовали, расстреляли потом, кажется, это до моратория было, но родня-то осталась, да и знакомые всякие, он общительный был. Они не очень-то хотели со мной разговаривать, но я умею убеждать...

Ту он замолчал ненадолго, и я на миг увидел перед собой не интеллигентнейшего Александра Александровича из потомственной профессорской семьи, а чуть подредактированного Лысого во всей его злобной красе. На миг, только на миг.

— Я, знаете ли, умею добывать информацию, — продолжал он, улыбнувшись милейшей улыбкой, — это одно из главных требований к истинному исследователю, главное качество для того, кто хочет добыть и донести до людей новую информацию о мире. Словом, пошел по цепочке, выяснил кое-что из рассказов, наткнулся пару раз на очень любопытные и малопонятные непосвященному человеку посты в социалке, ну, то есть в интернете, предсмертную записку однажды нашел, о-о-очень странного свойства... И я вдруг все понял, все вдруг сложилось в одну картину!

Он загадочно замолчал и тем вынудил меня на вопрос.

— И что ж вы поняли? — спросил я.

— О! — сказал он. — Это странно и страшно, причем насчет «страшно» я догадался, извините, только сегодня. Когда мы с вами разговаривали, я был уверен, что раскрыл какой-то древний, очень торжественный и немыслимый миф. Но миф пряткий и жвучий.

— Какой?

— Пряткий и жвучий, я же вам говорю.

— А, — сказал я. — Пряткий и жвучий. Ну конечно. Я просто не расслышал сначала, извините. Что ж дальше?

— Во-первых, нож. Уберите его, пожалуйста.

Я убрал.

— Вот, — сказал он. — Этот ваш усижел, как я понял, вовсе не усилитель желаний, как вы, может быть, его расшифровываете. Это, я предполагаю, расшифровывается как устранятель и жеватель чего-то, что начинается на букву «л», я пока не понял, чего. Думаю, что любви.

— Смешно, — сказал я. — Даже забавно. Но какая-то полностью ерунда. Вы, наверное, не знаете про 54 процента.

В тот момент я вдруг забыл, что только что убил человека.