Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 20)
— Господи! — недовольно сказала Катя. — Откуда ты эту уродскую шляпу взял, ты же никогда шляп не носишь! Да еще и заляпал чем-то.
— Я нечаянно, — ответил я, снимая шляпу и пытаясь засунуть ее в карман. — Лежала на моем столике, вот я и...
Паромщик умно посмотрел на кнопку и наконец нажал на нее большим пальцем. Лодка пошевелилась и медленно-медленно стала отходить от причальчика. Катя странная была какая-то, ну совсем странная, она уже, кажется, и забыла про всю эту жуть на смотровой площадке. Она вдруг всполошенно всплеснула руками:
— Ой, вот забыли в тот антикварный сходить. Ну, в тот, где хозяйка эта мерзкая старушенция, которая ходит за тобой и смотрит, как бы ты у нее не спер чего-нибудь. Я там приглядела фигурку одну старинную... Сейчас в гостинице соберемся с чемоданами и я туда смотаюсь, пока не закрыто. А ты уж будь добр, миленький (злобно губки поджатые!), подготовь все к отъезду, лайк?
Меня передернуло, это уже совсем не Катя была. И вообще никто, таких не бывает, разве что уже совсем полные дуры, чтобы так сразу и напрочь забыть о пережитом ужасе на площадке перед кафе, от которого меня не переставало трясти, да еще шляпа эта, да нож в кармане... Мне вдруг вспомнились шахматные этюды, ну, такие простенькие двух— или трехходовки, которыми я увлекался в молодости, пока не понял, что в шахматах я никто. Так там были такие конфигурации, до которых в нормальной игре от е2-е4 и дойти-то непонятно как, если вообще возможно, то есть я подумал, что это, может быть, мир не только с фальшивыми слонами, а мир, возникший только что, мир без прошлого, мир, пусть и существующий, но просто по законам логики или физики не имеющий права на существование. Хотя кто их там разберет, эту логику или физику...
Тут же мне захотелось убраться отсюда куда угодно, лишь бы не здесь. Я схватился за усижел, но страшно стало, вдруг еще хуже будет, сунул вдруг руку в карман, где нож, да вовремя опомнился, представилась моя Катя, как ее голова сваливается набок, и этот ужасный кровавый хлын.
— Костик, ты опять надрался? — спросила Катя с презрением.
— Немножко, — ответил я ей, — только чуть-чуть.
А у самого губы дрожали от невесть откуда взявшейся ненависти. И опять ножик помстился.
— Да похоже, что не чуть-чуть. Вот козел! Вот орясина промерзглая, и где он только берет на своё зюзю, ведь все кроны у него забрала, и карточку тоже! Вечером не дам, даже и не мечтай, эту Олечку свою трахай, скотина стоеросовая!!!
И взгляд у нее был такой злобный, что меня только что не стошнило.
В моей жизни никаких Олечек, равно как и дам с другими именами, после Кати и близко не было. Если не считать Тани, но это было нечаянно, один раз, по обоюдной дурости, и ни мне, ни ей не понравилось. Про вторую даже и вспоминать нечего, полная была дурь. Но с этой, подумал я, хоть Оля, хоть Зина, хоть Гюльчатай, лишь бы только.
В этот момент паром стукнулся о причальчик, надменный паромщик пробурчал что-то, и я в сумасшествии выскочил на берег.
— Ты куда, идиот? Руку-то подай! Куда пошел, сволочь пьяная?
— Да пошла ты!
— Да куда ж ты денешься, паспорт твой у меня, забыл?
— Засунь его себе в жопу свою корявую, если места хватит!
С этими непростительными словами я от Кати сбежал. Непростительными потому, что у Кати фигура великолепна, так же, как и она сама, даже у этой Кати все на месте, и ничего корявого в ней нет по определению. Нельзя было так про Катю, пусть и такую. Просто вырвалось. Этой надо было просто сказать, что она дура, и всё.
Уж не знаю, что она делала, без меня оставшись, я лично бежал к банхофу, то есть к вокзалу, я запомнил название, да и потом это было совсем по-немецки как-то, хотя я по-немецки, кроме ауфвидерзейн или Гитлер капут, ни слова не знаю, да и не стремился знать никогда, не нравился мне этот язык. Вот банхоф почему-то запомнил. Хотел было по мобильнику найти его, но мобильника вдруг в кармане не оказалось, да и вряд ли он мне помог бы, русский мобильник без роуминга.
Я пробежал немного, выскочил на мост, он был почти рядом (и чего было паромом плыть, для красоты, что ли? Так не с этой же дурой красоту воспринимать), стал мотаться по городу, приставать к людям — банхоф, банхоф, — и, спасибо им, скоро вышел к вокзалу.
Сумку мою двухколесную мне выдали без вопросов, и я, втихомолку проверив содержимое, побрел к заветному туалету. Там опять никого не было, я выключил свет, зашел в кабинку, заперся почему-то, и молитвенно подняв голову кверху, нажал заветную кнопочку.
И оказался, как и хотел, дома, в своей родной редакции, в том самом чуланчике, только руку протяни в знакомом направлении и включится свет. Я протянул руку.
И включился свет.
Переключение 8.
Входит Юрка
Честно вам скажу — уходить из города Веделя мне было немножко жалко. Я, если так подумать, патриот своей родимой Москвы, мне в ней уютно, хоть и не все нравится, я, например, не понимаю, точней, не принимаю конфликта между Питером и Москвой, я даже не вижу особенных красот в моем городе, тех красот, которыми бы я мог хвастаться перед другими людьми, но, блин, мне нравится этот город, я его знаю, многие улицы и переулки со знаменитыми названиями по сто раз проходил, знаю, ругался из-за них часто, не всегда их защищая, но это моё, это моя деревня, которой я и на четверть не знаю, хотя всю жизнь прожил.
А вот этот вот Ведель, несуществующий город в несуществующем мире, шахматная многоходовка, не имеющая начала, вдруг показался мне (я это позже понял, уйдя) роднее Москвы. Не из-за того, что там много чрезвычайно узких средневековых улочек, не из-за прекрасных костелов, к небу стремящихся, по сравнению с которыми наши православные храмы, если не считать некоторых, обалдевающих, кажутся просто безвкусными тортиками с противной начинкой, нет! Да я даже не знаю, из-за чего, я просто знаю, что Ведель, который я увидел пусть даже и мельком, пусть даже и в ужасных обстоятельствах, когда я человека зарезал — существующего, не существующего, ведь это неважно! — что вот этот самый неизвестно какой Ведель вдруг оказался городом, в котором, несмотря на Москву, я хотел бы прожить жизнь, да пусть даже и не существует его, даже и в первую очередь, что не существует его, не может просто существовать, нет. Очень жалко, просто чересчур очень.
Я вышел из чуланчика, огляделся, выволок из него свою сумку с громадными деньгами, которых хватит и на жизнь, и на чтобы Анечке передать, то есть деньгами, на которые (вы будете смеяться) мне было полностью наплевать, но ведь это было бы уже полным идиотством забыть о таких деньгах... Словом, вышел я из того чуланчика, а передо мной человек незнакомый, невысокий, противный, с огромной мордой и с бакенбардами, словом, полный урод с проницательными глазами, и говорит вдруг мне этот урод, руками очень эмоционально всплескивая:
— Эдик, ты с ума сошел? Архаровский тебя обыскался, землю роет, а тебя нету! Сейчас же к нему, а то я не знаю, что сейчас будет!
Когда переходишь из мира в мир, это я уже замечательно понял, надо обязательно врать. Я вообще-то человек не врущий, просто ненавижу, когда приходится, но в этих перемежающихся мирах, куда я попал, спасибо отдельное усижелу, не врать просто не получается. Я имею в виду не то, чтобы говорить заведомую неправду, хотя и это тоже пожалуйста, а просто про то, что обязательно надо делать вид, будто ты знаешь о том, чего в принципе знать не можешь. Киваешь, блин, задумчиво супишь брови... А тут совершеннейший незнакомец вдруг зовет меня Эдиком, да еще к Архаровскому на ковер требует.
— Я сейчас, — сказал я. — Только вот багаж свой пристрою, не с ним же туда, к самому, понимаешь, Архаровскому.
Незнакомец неприятно хихикнул.
— Бага-аж! Вечно ты со своими приколами. Давай быстрей, шеф уже икру мечет.
— Ага. Я прям сейчас!
И я сбежал. Конечно, замечательно интересно было бы посмотреть, кто это там такое за Архаровский, фамилию мою узнать хотя бы, ведь очень маловероятно, что в одной редакции умудрились встретиться люди с такой редкой фамилией, и вообще, замечательно было бы посмотреть, что я в этом мире собой представляю, и задержаться здесь хоть ненадолго, но мне просто обязательно надо было увидеть Катю, убедиться, что та дура была просто нехорошей случайностью, что Катя моя везде Катя, в каком бы мире она ни встретилась.
Я примчался домой, волоча дико надоевшую сумку с деньгами, ворвался в наш карман, сунул загодя приготовленный ключ в скважину, но ключ не провернулся — другой там оказался замок.
Я тогда позвонил, а что оставалось делать? Мелодия звонка оказалась той же, что и в моей квартире в том, первом, мире. Дверь открылась сразу же, и секунды не прошло. Дверь открыл странно знакомый усатый тип с пристальными и настороженными глазами — видно, услышал, как я копаюсь в замке. Я-то не узнал его сразу — то ли из-за усов, то ли по какому-то психологическому отстранению, нежеланию узнавать, — а он узнал сразу. Замер, неподвижно на меня глядя.
Из кухни раздался встревоженный катин голос:
— Юр, кто там?
— Ты только посмотри, кто к нам пришел!
Вот тут уже и я понял, кто передо мной. Юрка. Архипенков. Мой заклятый друг по первому миру, да и в этом мире, судя по его взгляду, наши отношения были не гладкими.