Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 19)

И это был не кинжал, это был обычный выкидной ножик, хотя и здесь наблюдалась его «волшебность». То есть по-серьёзному его следовало бы смартнайфом, умным ножиком. У него не было кнопки для выкидывания и выбрасывания лезвия из рукоятки, он сам прятал лезвие, когда я собирался укладывать его в карман, и, наоборот тому, выбрасывал его, когда я хотел его кому-нибудь продемонстрировать, а то даже и вопреки моему желанию. Я недолго общался с Убнавчелом, так получилось, но и за это недолгое время я начал воспринимать его живым и мыслящим существом. Так что я думаю, что он попал сюда либо из будущего, либо из какого-то мира, настолько юного и несовершенного, что чудеса происходят там регулярно, одно другого чуднее. Но это было чуть позже. Пока же я еле-еле оторвал взгляд от Убнавчела с его загадочной красотой и уставился несколько испуганно на Лысого. Тот меня не видел. Он видел только нож, вскрытый шляпой, которая лежала рядом, обронённая мной.

— Эп! — сказал Лысый, глядя на Убнавчел и стал шарить у себя по карманам.

— Ускопоб! — сказал он, потухая на глазах. — Рассеглот! Навсегдатор! Где же?

— Убнавчел! — сказал я ему с выражением, — Не узкоглот и не навсегдатор! Убнавчел, дорогой товарищ, именно Убнавчел!

И никакой угрозы от него больше не шло. Он стал никто с именем никак. Или наоборот. Была растерянность в его глазах, жуткий страх, он сдулся, и даже Сашки куда-то исчезли, то есть только что рядом где-то были, но раз — и быстренько куда-то исчезли. И главное, главное, главное! Все, которые были на пятачке вокруг кафе Шагал, и те, которые сидели за столиками, все вдруг стали пристально смотреть на меня. Я же уничижительно посмотрел на Лысого, на этого Александра Александровича и поднял нож, опять же двумя пальчиками, Нож по прозванию Убнавчел. Я взял его осторожненько, не отрывая глаз от этого гада, который к тому времени стал уже вообще почти никто, так, сдувшаяся, испуганная личность, не более, даже лысина его желтой какой-то стала и рот отвис, а я значительно поднял свой Нож по прозванию Убнавчел, перехватил его поудобнее, ощутив ладонью неизъяснимую, интимную прелесть рукояти, взглянул выразительно, о-очень выразительно на эту мразь величественную, Александра Александровича Лысого, и, сам того не желая, вдруг резанул лезвием по горлу Эдуарда по фамилии, ох, блин, черт меня подери!

Слушайте, послушайте, это же был просто ужас предельный! Я не понимал, что произошло. Нож сам, клятвенно уверяю, без малейшего моего участия, перерезал горло Эдуарду Михайловичу Архаровскому, причем перерезал как воду, тот толком и удивиться-то не успел. Голова его, точно так же, как и катина голова в том страшном мире, где жену мою убил Лысый, вот этим же самым ножом убил, без колебаний и сожалений, так вот, голова эдуардова точно так же, как и тогда, повалилась вбок, открывая ворота нереально мощному и бурному кровавому потоку. Посидев несколько секунд с полуотрезанной головой, Эдуард Михалыч упал на землю, и страшный ох в тот момент раздался из всех неперерезанных глоток.

Никогда не убивайте людей. Не только потому, что это грех смертный, не только потому, что невыносимо это — уничтожать человеческую душу (кто бы мне разобъяснил, наконец, что это за существо такое, человеческая душа?), — не только потому, что убийство изменяет душу убийцы, в клочья рвет, как выразились бы сегодняшние экстрасенсы, в мелкие клочья раздербанивает ауру человека, до полной заморозки чувств, до мальчиков кровавых, а еще и потому, что убив, человек присваивает себе функцию Бога, и в какой-то степени становится Богом, но не настоящим Богом, а тем, искусственным, фальшивым Богом, который, как и фальшивый слон Веделя, соответствует не миру, не логике, а только лишь вашему собственному представлению о том, что такое Бог есть. И это самое страшное. Как я уже говорил, в тот период своей жизни я был неверующим, но, принимая на секунду систему символов, отношений, иерархий и предрассудков, свойственную людям воцерковлённым, могу лишь сказать, что став фальшивым Богом, человек на самом деле становится Дьяволом, уровень фальшивости какового непредсказуем.

Все вокруг пребывали в полном обалдении, включая Лысого и исключая Катю, которая стояла спиной ко мне и наконец-то не испытывала никакого ужаса, никаких мрачных предчувствий, просто стояла и смотрела на воду. Откуда-то вдруг появились полицейские. То их вообще не было видно, я уж подумал, что здесь, в этом благословенном месте их вообще нет, а тут сразу двое в чем-то, похожем на форму. Пусть издалека, пусть с одышкой, но бежали эти ребята, нацеливаясь именно на меня, да было бы и странно, если бы они нацеливались на кого-то другого. Хоть я тоже пребывал не в лучшем состоянии чувств, все-таки понял, что с полицией мне сейчас лучше не связываться, и опять нажал свою заветную красную кнопочку, теперь уже с нормальным паническим желанием избавиться от всего этого.

Избавился, конечно, на раз. Хоть ножик свой по прозванию Убнавчел, да еще и окровавленный, я по забывчивости так и продолжал держать в руке, они на меня и внимания не обратили. Тут же зацапали бедного невинного Лысого, но, видно, к подобным жутким преступлениям в этом предельно благопристойном городе не привыкли, а если бы даже и встречались с подобным, то действовали бы по раз и навсегда утвержденному законом порядку. Что они и сделали. С полным уважением ко всем человеческим и нечеловеческим правам.

Это были увесистые ребята в черных брюках и синих рубашках без рукавов, совершенно полицейских рубашках. Один положил руку на плечо Лысому (при этом он полуповернулся ко мне спиной, и я увидел на той спине надпись Police), а другой довольно грозно, однако вежливо, стал что-то ему втолковывать по-немецки, на этот раз уже без акцента. Лысый злобно поглядел на плечо, тут же позабыл про свою потерю и отсутствие Сашков, нехорошо прощурился, а прощурившись, вдруг взорвался серией молниеносных движений, точных и наверняка хорошо отработанных, я такого даже в кино не видел. Уже через пару секунд полицейский, осмелившийся коснуться Лысого, корчился на земле, баюкая сломанную руку, а второй огромной синей птицей падал сверху на толпу остолбеневших зевак.

С бесконечной злобой Лысый быстро огляделся, еще раз зыркнул на меня, да так, что меня в ужас бросило, несмотря на все мои усижелы и убнавчелы, и побежал прочь, высоко вскидывая колени. У любого другого это выглядело бы смешно, только не у Лысого. Народ испуганно расступился, и он исчез между деревьями.

Я спрятал в карман нож, нацепил Эдуардову шляпу (лишь позже я заметил, что она в его крови чуть не насквозь вымокла), и, держа наготове свой «усилитель желаний», поднялся со скамьи, осторожно обошел труп Эдуарда, стонущих полицейских и направился к Кате, которая стояла у парапета, глядя на труп и обеими руками прижимая к груди крохотную черную сумочку.

И это была какая-то совсем не такая Катя, которая когда-то была мне женой. Во-первых, у меня с ней не было никакого импатического контакта, во-вторых, совсем другие глаза, равнодушные глаза человека, прожившего совсем не катину жизнь, причем человека, совершенно постороннего для меня, даже большой подбородок теперь только портил ее и не придавал никакого особенного шарма, просто чересчур разросшийся подбородок, почти уродство. Меня, однако, она хорошо знала.

— Видал? — сказала она. — И это называется цивилизованная, добропорядочная Европа! Нет, сегодня же в Париж! Или нет, завтра с утра, скоростным. В отеле забронируешь апартамент подешевле, да не вздумай у Северного вокзала, как в прошлый раз, там еще и не такого насмотримся. Пошли отсюда.

Голос у нее был катин, но с неприятным истерическим подвизгом, и она не производила впечатления умной женщины. Уже и это было предельно странно, так вдобавок к тому она еще и командовала! Моя Катя деликатна, умна и никогда не позволит себе командовать, ох, да что там! Моя Катя просто удивительная женщина, единственная во всем свете, мне ли не знать! Единственная и уникальная, таких не бывает. Вот, например, в совсем уже юности я пару раз был сильно влюблен, то есть, конечно, не пару раз, но я говорю о самых замечательно страшных влюбленностях, так вот тогда, если дама моего сердца вдруг пропадала куда-то, неважно куда, я начинал по ней тосковать и на улицах то и дело натыкался на женщин, похожих на нее, все время пугал. А с Катей, когда мы однажды рассорились с ней всерьез (это было в самом начале, когда мы еще только начали притираться друг к другу), до того, что разбежались даже в разные стороны, я, конечно, стал тосковать, мечтал хотя бы на миг увидеть ее, например, по дороге с работы, намеренно выискивал ее фигуру в уличных толпах, но ни разу никого, даже отдаленно похожего не увидел — сильное тогда было чувство потери, даже, может быть, сильней, чем сейчас.

Мы спустились к реке, сели в паром — большую деревянную лодку, раскрашенную немного аляповато для этого города, которая передвигалась через реку вдоль протянутого наискосок троса, причем не пользуясь ни мотором, ни мускульной тягой, а исключительно за счет силы течения. Паромщику, профессорского вида надменном мужчине лет за пятьдесят, достаточно было нужным образом повернуть киль (в данном случае он просто нажимал на кнопку, то есть моторчик все-таки был!) так, чтобы течение погнало лодку к другому берегу. Паромщик нехотя выдал нам пару билетиков, что-то буркнул и застыл в неприязненном ожидании. Я сначала подумал, что он, как это принято у российских таксистов, ждет еще клиентов, но нет — судя по тому, как он время от времени вскидывал левую руку, чтобы посмотреть на часы, он ждал времени, обозначенном в несуществующем расписании. Я посмотрел наверх; на площадке перед кафе заметна была полицейская суета. Три копа стояли у парапета, смотрели вниз, на нашу лодку и о чем-то оживленно переговаривались. Я занервничал.