Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 17)

— Вы, — ответил я заворожённо. И вилять, кстати, я совершенно не собирался. Сейчас, вспоминая тот эпизод, я вдруг подумал, что отвечать на этот вопрос правдиво я решил спонтанно, сам не зная почему, словно бы даже и не я сам принимал такое решение, а кто-то мне велел сделать так, не называя причём причин. То же самое, подумал я тогда, произошло и с моим решением не называть Эдуарду свою фамилию, вполне бы я мог и назвать её, даже интересно было бы посмотреть на его реакцию, но вот, не назвал почему-то, причём не назвал с полной уверенностью, что это единственно правильное решение. С той же уверенностью я ответил и на этот вопрос Эдуарда, когда он спросил о человеке, передавшем мне усижел. «Вы», — сказал я ему в полной уверенности, что поступаю единственно правильно.

Известие это оказалось для Эдуарда полной неожиданностью, он буквально оторопел.

— Я? - переспросил он, смешно уставившись на меня.

— Ага. Вы.

— Как я?

— Да уж даже и не знаю, сам в догадках теряюсь, — мне было приятно видеть его растерянность, чувствовать своё над ним превосходство. — А вы уже и позабыли про это?

— Я... — растерянность и даже чуть ли не паника, охватившие Эдуарда, сменились вдруг искрой понимания, он удовлетворенно улыбнулся. — Хм... Выходит, в других мирах у меня другая роль, а? Это навевает надежду. Но пока я в этом мире, уважаемый Константин, я должен довести свою миссию до конца.

С этими словами он внимательно на меня посмотрел.

— Так вот вы какой, человек, которого я сделал носителем усижела. Любопытно, чем вы так провинились перед людьми и, не побоюсь этого слова, Природой? За что вы так наказаны оказались?

Вопрос был совершенно неожиданным. Сам того не сознавая, я в глубине души считал, что уж если мерить такими мерками, то здесь уместнее было бы не наказание, а поощрение, словно судьба, или кто там ещё вместо неё, выделила меня из всех прочих и дала мне в награду способность без всяких усилий исполнять собственные желания, пусть даже их исполнение и чревато было потерями, потерями ужасными, но уж это я виноват в тех потерях. Хотя...

— Я ни в чем и ни перед кем не провинился, — хмуро ответил я. — Вы, возможно, будете смеяться, но окружающие всегда считали меня хорошим человеком.

— Как интересно, — с задумчивым видом сказал Эдуард. — Хороший человек с усижелом. Абсурд, а? Впрочем, не мешает выяснить для начала, что это за зверь такой — хороший человек? Что вы-то сами под этим термином понимаете?

Мне меньше всего хотелось обсуждать с Эдуардом философские вопросы, меня интересовало только то, что он знает об усижеле, поэтому я сделал вид, что считаю его вопрос риторическим, то есть не требующим ответа, и промолчал, хотя он очень выжидательно смотрел на меня.

Выдержав соответствующую паузу, то есть поняв, что я отвечать не намерен, он сказал:

— Вопрос, как я понимаю, ответа вашего не заслуживает, хотя, может быть, и напрасно. Я почему-то уверен, что у вас есть своё понимание этого термина, менее примитивное, чем что-нибудь наподобие «хороший человек — это человек, который мне нравится».

— Хороший человек — понятие социальное, — почти против своего желания втягиваясь в совершенно ненужный спор, ответил я.

И замолчал. Мне совершенно не хотелось расшифровывать дальше и раскрывать перед ним душу, этот человек мне активно не нравился. Точней так — был в той отвратительной, но в общем сносной эклектике, составляющей ведельского Эдуарда, осколок, чрезвычайно меня притягивающий, и вот это-то обстоятельство, что есть что-то в нем притягательное, раздражало меня больше всего.

Он посмотрел на меня сочувственно и грустно.

— Вот оно что. Вас авансом наградили этим подарком, усижелом, я имею в виду. Ваше преступление вам еще предстоит.

Ого, ничего себе, подумал я, неожиданно вдруг поверив.

— Поэтому задача моя существенно упрощается. Существенно!

При этих словах он грозно погрозил пальцем куда-то в сторону, бесталанный мелкий шут в белой шляпе, скрывающей колпак клоунский. Катя, я почувствовал, очень нервничала у парапета перед быстро бегущей рекой Руан, и всё обернуться на нас боялась. Чего она боялась тогда?

— Мне радоваться надо, что упрощается, — Эдуард между тем продолжил с невеселой улыбкой, — а я вот почему-то невесел. Итак!

Мгновенно возбудился при этом, только что в ладоши не хлопнул, привлекая мое внимание.

— Итак, уважаемый Константин, уважаемое «понятие социальное», мне поручено сообщить вам некоторые подробности о тайнах предмета, который вы совершенно справедливо называете усижелом.

— Кем? Кем поручено?

— Э-э-э! — он криво усмехнулся и шутливо мне пальчиком погрозил, снова разбившись на отдельные составляющие и откровенно обнажив передо мной всю непереносимую фальшивость свою. — Вы этого человека замечательно знаете. Не говорите мне, что вы не знаете этого человека!

— Откуда мне знать? Лысый, что ли?

Эдуард укоризненно поморщился от такого непочтительного обозначения.

— Александр Александрович действительно лыс, — недовольным тоном подтвердил он, — но это не делает его... Впрочем, неважно! Важно то, что он именно мне эту миссию поручил.

— Я весь внимание, — сказал я абсолютно серьезно. А сам мимоходом подумал, что три Сашка в одном флаконе, даже если один из них лысый, а если с отчеством считать, то и вообще четыре, — это немножечко чересчур.

— Итак! Для начала просто для обозначения того, что вы наверняка и без меня знаете, скажу вам, что усижел — это усилитель желаний... Прекрасное слово! — тут Эдуард знакомо подобрел глазами и чуть не причмокнул от удовольствия. Затем поднял лицо кверху и прижмурился, словно бы вспоминая. — Он, как мне было сказано, усиливает вероятность исполняемости (тут было применено сокращение. Уси — усилитель. Жел — желания. Остроумно!) желания в наиболее активной фазе этого желания почти до ста процентов, а в случае невозможности исполняемости такового, оставляет всё по-прежнему, ничего не меняя. Дело в том, как вы наверняка знаете, что усижел ищет, скажем так, параллельные миры, где ваше желание реализовано. Уж не знаю почему, и Александр Александрович тоже не в знании, но, скорее всего, происходит это по той причине, что усижел порой не в состоянии найти параллельный мир, в точности соответствующий оставляемому, за исключением наличия в нем исполненного желания (подчеркну, все это возможно исключительно при наличии нажатия на кнопку активации гаджета). Мы считаем, что несмотря на невероятно огромное количество миров, каждый миг умножающееся и потому не поддающееся даже приблизительному подсчету, и которое давно перевалировало за гугол, то есть за десять в сотой степени, что представляет про себя самое большое число, удостоенное официального имени, требуемого при данном конкретном желании мира, то ли по причине неполноты имеющегося множества параллельных миров, то ли невозможности их осуществления вследствие наличия неизвестных нам с Александром Александровичем природных запретов, то ли вследствие технического несовершенства самого гаджета, что представляется нам равно невозможным и наиболее вероятным.

Такую головоломную фразу повторить без диктофона, сами понимаете, невозможно, так что сейчас я ее сам сконструировал, пытаясь точнее передать смысл сказанного и лексику Эдуарда. Он между тем продолжал, все больше прижмуриваясь:

— Так или иначе, но мир, в который попадает обладатель усижела при наличии нажатия им кнопки активации гаджета (далее будем называть его «облус» — тоже красиво, даже и латынью попахивает, хотя на самом деле это просто сокращение от первых букв двух слов — «обл», то есть обладатель, соединяется с «ус», то есть усижел. Все гениальное просто! Это я сам придумал!), исполняет желание по возможности более полно, однако в силу неточного совпадения мира два миру один, то есть того мира, в который облус (в данном конкретном случае это будете вы) попал и того, какой он покинул, нажав кнопку, обозначенную мной выше, он, облус, возможно, начинает испытывать неудобства от этого несоответствия, и тем самым становится обвеваем новым желанием, которое, приобретя наиболее активную фазу, побуждает облуса вновь прибегать к содействию усижела. В результате возможен порочный замкнутый круг, который ни в коем случае допускать нельзя, но и не допустить очень непросто.

Катя все больше и больше тревожилась, она почти в панике смотрела на посеревшую от спешки воду, я не понимал, чего она так боялась. Даже мысли о ее страшном предчувствии, о причине его, у меня не было, я принимал это как данное, не спрашивая. Я не то что чувствовал ее, я почти видел то, что видела она, когда Эдуард втолковывал мне принципы действия усижела, это очень отвлекало и не давало сосредоточиться. Он там что-то говорил о необходимости стремиться к тому миру, с которого начал перебираться в другие, но если усижел назначен мне в наказание, то в начальный мир мне никак не попасть, потому что, по усижеловой логике, этот самый начальный мир меня отрицает, и единственное, чего «облус» способен добиться в этой ситуации, чтобы не слишком отдаляться от «точки отрицания» и не попасть в совсем уже жуткие, абсурдные миры, миры насквозь фальшивых слонов, — это кружиться вокруг нее, каждое свое желание обставляя именно стремлением добраться наконец к своему первому дому. И это, утверждал Эдуард, занятие закономерное, единственно правильное, но абсолютно неблагодарное, порочный опять же круг, из которого есть единственный способ выбраться. И единственный способ, говорил он, это соединение Трех. При этом поднял кверху указательный палец, подчеркивая, что эти самые Три непременно пишутся с большой буквы, и я вспомнил, что когда-то, в другом мире, он точно таким же жестом выделил слово «Переключение». Этими своими Тремя он окончательно нарушил мой контакт с Катей и переключил внимание на себя.