Владимир Покровский – Чертова дочка. Сборник. (страница 8)

Рубашку можно было просто расстегнуть, что он явно и собирался сделать. Если бы он ее расстегнул, то увидел бы шерсть на моем теле, густую звериную шерсть, и тогда весь мир ополчился бы на меня. Ни при каких обстоятельствах я не могла допустить этого.

Я была испугана и не знала, что делать. Отбиваться от врача не было сил. Убивать — тем более, ни сил, ни желания, человек делал свое дело, пытался меня спасти. И он уже взялся за мою пуговицу.

И тогда, превозмогая слабость и боль, я крикнула, точней, издала слабый, почти ультразвуковой хрип:

— Нельзя!!!

И он в ужасе отшатнулся.

Вот тут я уже ничего не понимаю. Я никакого зла никому не желала, ни малейшего, просто я жуть как не хотела, чтобы он расстегивал мне воротник, просто не разрешала ему это, а он закатил глаза и с грохотом упал, второй тоже обмяк и рядом с ним сел, бессмысленно глядя перед собой.

Это было полной неожиданностью для меня. Получалось, что Золотой шар реагирует не только на чувство ярости и иногда сочувствия, но и на другие сильные эмоции. Причем не на все - когда я убивала Дэна в образе Барбриджа, шар молчал. Все было не так, как я себе представляла, да вообще-то и сейчас все не так. Все время не так.

Я с трудом выбралась из машины. Передо мной, зажимая рот ладонями, стояла девушка в сверкающем колье, которая вызвала мне скорую и желание которой я так болезненно для себя исполнила. Я поплелась в темноту, а она что-то истерически закричала мне вслед.

На следующее утро я убралась из города.

Если я правильно понимаю, а я очень многое понимаю неправильно, полиция по каким-то своим причинам так до конца и не установила связи между Чертовой дочкой и парнем, в образе которого я от них пряталась. Но каким-то образом, уже не знаю каким, их Шерлоки все-таки иногда узнавали, в каком я городе, иногда даже раньше узнавали, чем приходил Барбридж. А он приходил всегда, стоило мне хоть немного расслабиться.

Но были кроме полиции и другие, кто остервенело пытался меня найти. С опасностью, исходящей от них, я сталкивалась нечасто, у нее был особый запах, проникнутый чем-то мерзким, сродни ненависти.

Это была даже не ненависть, а что-то большее, такое, будто все человеконенавистничество в мире собралось в одну точку и нацелилось на меня. Я думаю, это сумасшедшие были, помешанные на ненависти ко мне, но что-то их процент зашкаливал за то, что представлялось мне нормой. Мир вообще бывает редко похож на то, что представляется мне нормой, но эта сумасшедшая ненависть резко выплескивалась даже из «стандартной» ненормальности, с которой я постоянно сталкивалась.

Однажды я подпустила эту опасность близко, очень хотелось понять, что за источник. Ничего интересного я в тот раз не увидела.

Я сидела в кафе за шатким каким-то столиком, пила безвкусный мексиканский кофе, и он прошел мимо, на меня, конечно, никакого внимания не обратив. Что ему я? Ему требовалась Чертова дочка.

Тощий, наголо бритый парень с пылающим взглядом, лет двадцати пяти, в черной куртке, черных джинсах и с мелким, но увесистым рюкзачком через плечо. Он был угрюм и сосредоточен, он шел, выпятив челюсть, он очень хотел меня разыскать, так сильно хотел, что это у него превратилось в большую проблему, главную в жизни.

Опасность хлестала из него во все стороны, он был по-настоящему опасен, причем не столько для меня, сколько для остальных окружающих. Сигнал опасности был очень сильным, я была охвачена паникой, но когда парень прошел мимо, я поняла, что этой опасности, как бы от нее ни разило, я могу пока не бояться. Золотого шара здесь было бы вполне достаточно.

Вообще чувство опасности постоянно выручало меня — оно помогало избегать столкновений с полицией, да и в других, менее серьезных случаях давало возможность выкрутиться. Например, однажды меня попытались ограбить, но я сразу почувствовала, вычислила этих парней и сумела от них избавиться, а в другой раз какой-то то ли псих, то ли безумно пьяный или обкуренный, начал стрелять в толпу — огромен, длинные волосы спутанные, расплывчатое лицо, он вообще не думал и не чувствовал, ничего, кроме зачатков ненависти, в нем не было. Я среагировала на приближающуюся опасность, еще даже не видя его, и сумела уйти раньше. Очень потом жалела, что не предупредила других, не закричала, этот идиот успел застрелить пятерых, прежде чем его самого не уложил навсегда случившийся рядом полицейский. Даже не подумала тогда о том, что надо предупредить.

Я так думаю, что чувство опасности, и неважно, откуда оно взялось, потому что есть варианты, определило всю мою жизнь. Это чувство дало мне даже подобие профессии, хотя, конечно, что это я, какая может быть профессия, если я постоянно убегала и никогда не оставалась на месте — у меня просто возможности не было для такого приобретения. Ну, все равно, профессия, не профессия, но она приносила мне деньги, порой немалые, я имею в виду мои игры в казино и даже пару походов на биржу, куда меня уволок мой случайный знакомец по имени Бак, очень прилипчивый человек, от которого я не смогла вовремя отвязаться и которому я, к своему великому облегчению, умудрилась не помочь и тем самым избавила себя от лишнего инфаркта. Визит Барбриджа тоже не причинил Баку никакого вреда, потому что визита тогда вообще не было - я убежала из Нью-Йорка в тот же день после моего второго похода на биржу, потому что что-то такое учуяла не слишком хорошее. И вообще, биржа — это контакт с людьми, минимальный, но контакт, что мне было противопоказано. Правда, с приходом интернета контакт исчез, но я к тому времени о бирже уже и думать забыла.

Казино — отдельная тема. Я не любила туда ходить, а в последнее время так и вообще не ходила, воняло там, не опасностью, а чем-то еще, и мне всегда казалось, что это я там пованиваю. Но там мне удавалось добыть реальные деньги. Я не угадывала счастливых вариантов, я видела проигрышные, слабое ощущение опасности от них шло. Особенно мне удавалось зарабатывать на «красном и черном», с рулеткой мало что получалось.

Так или иначе, я нашла способ не зависеть от папиной кредитки, денег там было много, только таяли они с ужасающей быстротой, я не умею обращаться с деньгами. И когда я таким образом заработала более или менее приличную сумму долларов, то первым делом научилась водить и купила машину — форд-мустанг, не новый, но с мизерным пробегом. На неживые предметы, как выяснилось, влияние Барбриджа не распространяется, поэтому я с легкой душой влюбилась в мою машинку, и это была моя единственная любовь. Я ей имя дала — Мяу, Мяушечка, Минимэу, разговаривала с ней, и она меня никогда не подводила.

Иногда я думаю, что в принципе могла бы натренировать это свое чувство опасности настолько, что могла бы творить прямо чудеса, причем без помощи Золотого шара. Взвешивая запахи разных опасностей, очень слабые, почти неразличимые, но существующие всегда и составляющие непременный фон любого мегаполиса, любого большого скопления людей, разбивая этот фон на составляющие, анализируя их и делая выводы, я могла бы читать мысли людей, могла бы читать их самих, я могла бы видеть мое ближайшее будущее, то есть мои ближайшие будущие, и выбирать из них наименее безопасное или наиболее выгодное для меня; я могла бы, наверное, выстроить свою жизнь наилучшим образом и, может быть, кто знает... даже вылечиться? По крайней мере, я научилась бы вычислять тот момент, когда появится Барбридж.

Ничего этого, конечно, я не сделала, у меня не было времени для таких тренировок, да и стремления особого не было, так, подумывала праздно, не больше того. Основное время я проводила в публичных библиотеках, я уже говорила, интересно было узнать хоть что-нибудь про тот непонятный мир, куда я попала. Историю читала, медицинские книги, но больше романы и немножко воспоминания. Это было еще до появления интернета и электронных книг, и очень скоро я знала уже все читальные залы в крупных городах Америки. Просто даже не представляю, что бы я делала, если бы у человечества не было книг. У меня появились друзья, любимые люди, которым ни Зона, ни Барбридж не могли повредить даже при очень большом желании.

А Барбридж, тот приходил всегда. Иногда он отсутствовал месяцами, даже пару раз больше года не приходил, а, бывало, появлялся дня через два-три, я не успевала и дух перевести. И конечно, каждый раз его визиты кончались несчастьями. Получилось так, что мое решение не заводить хоть сколько-нибудь близкие знакомства и тем самым обрекать невиртуальных друзей на смерть или еще более жуткие несчастья оказалось жестом чистого эгоизма — я больше не теряла дорогих мне людей по причине их отсутствия, однако несчастья, о которых возвещал Барбридж, происходили все равно, с другими людьми, о которых я и понятия не имела.

Сначала — и это длилось долго, целые годы, — эти несчастья были вообще незаметны на фоне множества статистических трагедий, которые сопровождают каждый день жизни крупного города. Разве заметишь взрыв бытового газа, падение лифта, а тем более автомобильную катастрофу со смертельным исходом, нечаянное отравление или человека, упавшего вдруг на улице от внезапной остановки сердца или еще что-нибудь подобное, разве выделишь это несчастье из сотен таких же фатальных и таких же, на первый взгляд, совершенно случайных?