Владимир Покровский – Чертова дочка. Сборник. (страница 7)

И я часто думаю о том, почему это вдруг я вздумала убивать Барбриджа, откуда у меня взялась тогда такая непереносимая ненависть. Хвататься за нож, прыгать из окна, бездумно вспарывать плоть... Самой все это делать, без помощи Золотого шара, он-то как раз молчал.

Конечно, с тех самых пор, как Барбридж вошел в наш дом, механически стуча своими искусственными ногами (он, по-моему, специально тогда стучал), и убил мою семью, он превратился для меня в средоточие всего зла во Вселенной, и, конечно, я ненавидела его изо всех своих сил. Но... ну, как сказать?... это зло я сразу убила Золотым шаром или просто Золотой шар убил, это зло ушло в прошлое, и когда Барбридж вдруг появился в Апексе и Тин-Тин умерла сразу после того, я понимала уже тогда, что не он убил Тин-Тин, что там он был просто дурным вестником и не больше. Мне не за что было убивать его. Ненавидеть — да. Убивать — нет. В сущности, я даже не знала точно, что он и в Кэри тоже появится, что он вообще хоть еще раз появится в моей жизни, я просто угадала, что он придет еще. Я просто угадала, как оказалось.

Но это был совсем не повод так яростно нападать на него, так безудержно лишать его жизни, его несуществующей, искусственной жизни. Я совершенно не понимаю, даже до сих пор, почему мне так захотелось убить его. Поэтому я оправдываю себя и говорю себе, что я в тот момент, наверное, просто сошла с ума. Только это оправдание не срабатывает. Иногда мне кажется, что я просто боюсь понимать, что произошло со мной в тот момент.

А уж то, что вместо Барбриджа оказался Дэн, просто перечеркнуло меня. Я не знаю, что такое любовь, но некоторые люди мне нравятся, сразу нравятся, как только увижу, и Дэн был одним из таких людей. И я убила его. Теперь-то я, если увижу кого, кто мне понравится, убегаю сразу из города. Но его я убила и убежала, чтоб не поймали. Так-то я правильно сделала, что убежала, но почему-то до сих пор стыдно.

Словом, ударилась я в бега. Бежала даже не совсем от полиции и не от тех, кто еще пытался найти меня, бежала от Барбриджа, потому что знала — стоит мне хоть где-то хоть на сколько-то времени остановиться, и он снова придет, и снова случится горе.

Сначала я моталась по маленьким городкам, останавливалась на день-два, не больше, боялась, что Стервятник снова появится, боялась новых привязанностей, даже мимолетных знакомств боялась, любовь или там не любовь, а я сильно тогда привязалась к Дэну, и больше всего я хотела избежать такого жуткого повторения.

Это оказалось очень утомительным занятием. И вдобавок глупым - в маленьких городках к пришлым людям относятся подозрительно, следят пристально, а мне это было совсем не нужно. К тому же там часто приставали ко мне с расспросами, пытались завязать знакомство, а я, как уже говорилось, всякие хоть сколько-нибудь близкие знакомства запретила себе раз и навсегда. Так что тишину, задушевную прелесть и яркие звезды неба я очень скоро поспешила заменить на шум, суету и сервисный комфорт мегаполисов.

Одним из плюсов больших городов стало для меня то, что я наконец нашла себе занятие — прикипела к чтению и потому много времени проводила в читальных залах публичных библиотек. Началось с отслеживания местных газет, где я разыскивала новости о себе, перешло в свойственную детству страсть читать подряд все, что состоит из букв, затем остановилась на описаниях чужих жизней — отказав себе в возможности узнавать непонятный мир, в котором я оказалась, из разговоров с другими людьми, я нашла способ если не узнавать мир, но хотя бы узнавать то, что об этом мире думают эти другие люди. Попутно я узнавала слова, факты, законы этого мира, очень неполные и противоречивые, училась излагать свои мысли, хотя зачем мне это нужно, до сих пор понять не могу.

Я узнавала города.

Америка - интересная и очень разнообразная страна. Говорят, что это самая лучшая страна в мире, которая, конечно, не виновата в том, что мне в ней так нехорошо.

Я мало бывала на юге, там люди ходят в шортах и безрукавках, там с моими маскировками тяжелей затеряться, поэтому я больше привыкла к северным городам. Юг мне нравился, но на Севере тоже было хорошо и удобно, я сначала в своих походах по городским библиотекам старалась узнать о каждом городе как можно больше, а потом случилось странное, чего я до сих по понять не могу — вдруг, в один момент (или я так помню, что в один момент, а на самом деле по-другому было?) все эти города, несмотря на свое разнообразие, постепенно начали смешиваться в моей голове. Нет, я понимала, что статуя Свободы находится в Нью-Йорке, Мемориал Линкольна в Вашингтоне, Хижина Торо в Бостоне, Соборная площадь в Солт-Лэйк-Сити и так далее, и так далее, и так далее, все это я очень хорошо понимала, даже изучать пыталась, но в какой-то момент как-то так получилось, что все эти города слились для меня в один нескончаемый и совершенно один и тот же город. Никаких достопримечательностей, просто улицы и дома, иногда памятники...

И люди. Люди, люди, люди. Ох, боже мой. Такие разные, такие странные, такие одинаковые совсем! Каждый занят своими проблемами, ему вроде бы до тебя никакого дела и быть не может, но каждый, я знаю, я чувствую, заплакать готов, если не найдет себе ТОГО человека. И даже тот, кто вроде бы и нашел — я не имею в виду мужчину и женщину, я не имею в виду семью, — тот тоже все равно в поиске, даже если и не знает того. Мне так кажется, я так чувствую, но я вообще не знаю, что происходит. Это самое главное.

Они проходят мимо меня тысячами, проходят и исчезают, как будто умирают совсем.

Большие города — большие проблемы. Одной, если не самой главной из них, стало постоянное, пусть и неясное, чувство опасности. Опасность эта, как правило, не была направлена в мою сторону, да я и не уверена, что это можно назвать опасностью, просто чувствовалось, что в любой момент оно может стать ею, вспыхнуть и получить конкретный адрес — меня. Так или иначе, это был фон, который мешал чувствовать приближение реальной опасности, и порой это оборачивалось довольно рискованными ситуациями, из которых, подозреваю, мне удавалось выбраться только с помощью Золотого шара.

Однажды, это было, кажется, в Денвере, я в очередной раз напоролась на инфаркт с исполнением желаний. Такие вещи случались со мной нечасто, но регулярно и каждый раз неожиданно. Помогать людям, исполняя их сокровенные желания, - это, наверное, очень здорово. Каждый раз, понемногу отходя от невыносимой сердечной боли, я чувствовала что-то наподобие гордости за себя, за то, что я сделала хоть какое-то доброе дело, но гордости, неразрывно связанной с унижением, потому что каждый раз я участвовала в этом процессе в качестве неинформированного исполнителя, осуществляющего неизвестное добро неизвестному человеку по неизвестной указке, и неизменно получающего за это добро почти смертельное наказание.

Это была какая-то плачущая девушка на скамейке в центральном парке (но это точно был не Нью-Йорк!). Уже стояла ночь, было относительно тихо, хотя холодом резал ветер. Скамейка, на которой она сидела, была ярко освещена фонарями, и хотя это, конечно, неправда, но мне казалось, я точно помню, что именно ее выхватывают фонари из кромешной тьмы, именно на нее они нацелены, специально, чтобы ее заметила я.

Лет двадцать пять, мулатка, встрепанная прическа, дурацкое распахнутое пальтишко грязно-черного цвета, джинсы, блузка с большим вырезом и неожиданно дорогого вида колье — оно нестерпимо сверкало под фонарями.

Вот это вот брызжущуе светом колье, несоответствующая деталь, бросилось мне в глаза, из-за него я почему-то подумала, что между нами есть что-то общее. Золотой шар в мохнатой обезьянке и драгоценность на замарашке, что-то в этом роде подумалось.

И потому я пропустила момент, начала жалеть эту девчушку, и опомнилась только тогда, когда уже было поздно - чаще всего так оно со мной и бывает. Не знаю, что за желание я исполнила, я даже не смотрела на нее, когда быстрым шагом шла мимо, пытаясь добраться до следующей скамейки, еле видной во тьме аллеи.

Не успела. Споткнулась, упала вбок, между двух необыкновенно толстых деревьев, дубов, кажется, что-то вроде желудей мне в тело впилось, и задохнулась в страшной сердечной боли.

В тот раз приступ был особенно сильным, таких у меня никогда не было, ни до, ни после, я впервые в жизни потеряла сознание. Очнулась, когда меня на брезентовых носилках волокли в карету скорой помощи.

Сердце, конечно, болело, и даже сильно, однако боль уже стала терпимой, обычной — Золотой шар в очередной раз вмешался и спас своего хранителя. Но появилась другая проблема, куда серьезнее.

Меня споро уложили внутри салона, но машина еще стояла с выключенным мотором и боковая дверь была распахнута в темноту. Один из санитаров (я так понимаю, что главный, врач, он был старше напарника, парнишки с дикой прической и кольцом в ухе, что тогда еще только начинало входить в моду, выглядел очень профессионально, смотрел на меня деловито и озабоченно) вдруг склонился надо мной и протянул руку к моему горлу, собираясь расстегнуть воротник рубашки, которую я надела тогда по необходимости, точней, по небрежности, потому что обе моих водолазки отдала тогда в стирку.