Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 13)

Артем взял закладку. Она была теплой от ее пальцев. Это был последний артефакт. Последний якорь.

Он встал.

— Мне пора.

Они снова стояли в прихожей, разделенные невидимой стеной протокола.

— Прощай, Тема, — сказала Аня. И в ее глазах он впервые за долгое время увидел не только боль и усталость, но и гордость.

— Прощай, сестренка.

Он вышел, не оглядываясь. За спиной щелкнул замок. Этот звук был громче рева ракетных двигателей. Он отсекал не просто дом. Он отсекал целую планету.

На обратном пути в самолете он не смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни городов. Он сидел в неподвижности, сжимая в кармане три своих якоря и одну мамину закладку. Орден. Шарф. Фотография. И клочок картона с обещанием памяти. Это больше не были вещи из прошлого. Они стали его навигационными приборами. Координатами его новой миссии. Он летел не за звездами. Он летел, чтобы построить на краю Вселенной последний бастион, за стенами которого будет храниться память о маленькой голубой планете, о сером городе на Неве, о старике, отдавшем ему свой последний осмысленный приказ, и о девочке с его глазами.

Он будет держать оборону.

0.10. Старт как обряд перехода

За сутки до старта мир Артема Ветрова сжался до размеров стерильной предполетной комнаты, лишенной каких-либо примет времени или места. Стены, выкрашенные в невыносимо нейтральный, успокаивающий оттенок серого, который психиатры называли «умиротворяющий сланец», казалось, впитывали в себя не только звук, но и сами мысли. Воздух, пропущенный через бесчисленные фильтры, пах озоном и стерильностью — запах небытия. Единственными предметами обстановки были два эргономичных кресла и низкий столик между ними, отлитые из того же безликого композита, что и стены. Это было пространство, спроектированное, чтобы стереть личность, превратить человека в функцию, в элемент сложнейшей системы под названием «старт».

Напротив Артема снова сидел доктор Аркадий Коган. Он был человеком, чья внешность идеально соответствовала его профессии и этому помещению: гладко выбритый череп, аккуратная седая бородка, очки в тонкой титановой оправе, делавшие его похожим на мудрую, но бесконечно уставшую птицу. Он перебирал стилусом по поверхности планшета, но не смотрел на него. Его взгляд, цепкий и проницательный, был единственным живым объектом в этой комнате-пустыне. Коган видел насквозь десятки космонавтов, он был последним фильтром, последним цербером на пути к звездам, и его работа заключалась не в том, чтобы утешать, а в том, чтобы ломать. Чтобы увидеть, не рассыплется ли человек там, в пустоте, где не будет никого, кто мог бы собрать осколки.

— Последняя валидация, Артем, — голос Когана был ровным, безэмоциональным, как аудиозапись. — Простая формальность. Вы знаете протокол. Но я хочу задать вопрос не из анкеты. Вопрос, который мы, кажется, старательно обходили все эти месяцы.

Артем молчал, сложив руки на коленях. Он чувствовал себя экспонатом под микроскопом. Его тело, облаченное в голубой предполетный комбинезон, было идеально подготовлено. Десятки часов на центрифуге, сотни часов в гидролаборатории, тысячи часов за симуляторами. Его разум был наточен, как скальпель, готовый вскрыть любую научную проблему. Но Коган целился не в тело и не в разум. Он целился в ту точку, где они соединялись, в уязвимый шов.

— Ваша бывшая жена и дочь. Они в Калифорнии. Это почти другая планета, даже отсюда, с Земли, — психолог сделал паузу, давая словам впитаться в тишину. — Вы летите на край Солнечной системы. Миссия займет годы. Если вы вернетесь… если… ваша дочь будет уже подростком. Она вырастет с другим языком, в другой культуре. Она будет помнить вас по фотографиям и коротким, искаженным задержкой сигнала видеосообщениям. Скажите, Артем, вы не боитесь, что она вас забудет?

Вопрос был сродни удару стилетом под ребра. Точный, выверенный, бьющий в самую старую и кровоточащую рану. Коган ожидал увидеть боль, сомнение, может быть, даже гнев. Он хотел увидеть трещину в монолитной фигуре астрофизика. Артем поднял глаза. В них не было страха. Только бездонная, космическая усталость и что-то еще — твердость свежезастывшей магмы. Он смотрел сквозь Когана, сквозь серые стены, сквозь тысячи километров атмосферы, на черное небо, которое ждало его.

— Доктор, — его голос был тихим, но отчетливым, каждый звук ложился в тишину комнаты, как камень на дно глубокого колодца. — Вы задаете неверный вопрос. Все задают неверный вопрос. Жена, сестра, вы, начальство… Все спрашивают, не боюсь ли я, что мир забудет меня. Что меня забудет дочь. Он слегка наклонился вперед, и в его глазах, до этого потухших, вспыхнул огонь холодной, почти фанатичной убежденности.

— Я не боюсь быть забытым. Я боюсь забыть.

Коган замер, его пальцы перестали барабанить по планшету. Этого ответа не было в его учебниках.

— Я боюсь, что однажды проснусь в невесомости, — продолжал Артем, и его голос обрел глубину, — и не смогу вспомнить, как пахнет мокрый асфальт в Петербурге после летнего дождя. Как скрипели половицы в отцовском доме. Я боюсь, что из моей памяти сотрется точный оттенок волос моей дочери на солнце или звук ее смеха, когда я подбрасывал ее в воздух. Я боюсь, что однажды эти воспоминания превратятся в набор фактов. «Дочь. Алиса. Родилась 15 июня. Цвет волос: русый». Понимаете? Это энтропия. Информационная энтропия личности. Она разъедает изнутри, превращая живой, теплый мир в холодный набор данных. Мой отец… он показал мне, как это происходит. Его вселенная сжалась до одной комнаты, а потом и вовсе исчезла, оставив лишь пустую оболочку.

Он откинулся на спинку кресла.

— Эта миссия для меня — не побег от Земли. Это способ построить стену против забвения. Каждый день там, в пустоте, я буду пересобирать свой мир заново. Вспоминать, записывать, архивировать. Я не боюсь, что Алиса меня забудет. У нее будет своя жизнь, свой мир. Я боюсь, что я потеряю тот мир, который она мне подарила. Это единственное, что у меня осталось. Единственное, что я беру с собой. Так что нет, доктор. Я не боюсь. Я готов.

В комнате повисла тишина, но теперь она была другой. Она была наполнена смыслом. Коган смотрел на Артема долго, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. Он медленно взял планшет, провел по нему пальцем и нажал на зеленую иконку.

— Психологическая валидация пройдена, — сказал он уже другим, более теплым тоном. — Удачи, Артем Ветров.

Время перестало быть непрерывной рекой и распалось на атомарные, изолированные друг от друга кванты. Осталось шесть часов до старта. Четыре. Каждый отсчитанный сегмент был ударом молота, отсекающим еще одну нить, связывающую Артема Ветрова с Землей. Он шел по стерильному белому коридору космодрома «Восточный», и его шаги отдавались гулким, одиноким эхом, словно он уже находился в пустом отсеке корабля.

Коридор, прозванный персоналом «последней милей», был не просто переходом. Это было чистилище. Абсолютно гладкие, без единого стыка стены из композитного полимера молочного цвета, потолок, представлявший собой единую светящуюся панель, имитирующую рассеянный дневной свет, и пол, поглощавший звук шагов до глухого, вязкого шелеста. Воздух, пропущенный через тысячу фильтров, лишенный запахов пыли, озона, человеческих тел, пах ничем. Он пах будущим. Или абсолютной пустотой. Для Артема разницы уже не было.

На нем был предстартовый комбинезон — тонкая, эластичная ткань синего цвета, униформа экипажа «Ломоносов-3». Она сидела на его исхудавшем за последние месяцы теле чуть мешковато, складками собираясь на плечах и поясе. Он давно перестал замечать свое отражение в редких стеклянных поверхностях, но знал, что вид у него изможденный. Резко очерченные скулы, запавшие глаза, в которых застыло тотальное, почти нечеловеческое спокойствие, и темные волосы, тронутые сединой на висках, — единственная деталь, напоминавшая о неумолимом течении того самого времени, которое он собирался покинуть. В его взгляде не было ни страха, ни восторга. Только сфокусированная пустота, как у линзы телескопа, наведенной на бесконечно далекий объект.

Он вошел в предстартовую комнату экипажа. Это было последнее помещение перед шлюзом, ведущим к транспорту на стартовую площадку, последний островок условной свободы. Просторное, круглое, с панорамным окном во всю стену, выходившим, впрочем, не на космодром, а на голографическую проекцию безмятежного земного пейзажа — березовая роща в летний полдень. Симулякр. Фальшивка. Тонкая, издевательская насмешка над тем, что они оставляли позади. Остальной экипаж уже был здесь. Пять человек, которые на ближайшие несколько лет станут его единственной вселенной. Они были лучшими из лучших, отобранные из тысяч претендентов по всему миру, отполированные до блеска центрифугами и барокамерами, превращенные в идеальные винтики грандиозной машины. Артем видел их как наборы функций, как живые компоненты системы.

Командир, Сергей Семенов, стоял у голографического окна, заложив руки за спину. Пожилой, крепко сбитый, с короткой седой стрижкой и лицом, обожженным временем и волевыми бурями. Ветеран двух предыдущих миссий, он излучал ауру скалистой невозмутимости. Для него этот полет был работой. Сложной, опасной, но работой. Он повернулся, встретившись взглядом с Артемом, и коротко кивнул. В его глазах было уважение профессионала, но и толика того непонимания, которое Артем видел всю жизнь. Непонимание того, как можно быть одержимым не самим полетом, а чем-то неуловимым, теоретическим, какой-то «пылью», как говорил отец.