Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 14)

Рядом, на одном из встроенных в стену диванов, сидела Ли Цзин, инженер-системотехник из Китая. Молодая женщина с гладко зачесанными в тугой пучок черными волосами и лицом, похожим на фарфоровую маску — спокойным, непроницаемым. В ее руках был планшет, и она, не отрываясь, водила пальцем по колонкам цифр. Даже за час до старта она проверяла параметры, искала отклонения, жила в мире протоколов и допусков. Она была воплощением идеальной эффективности, идеальным противовесом хаосу космоса.

Шумно жестикулируя, что-то рассказывал биологу Денису Лазареву бортинженер Валерий Игнатов. Игнатов был полной противоположностью Ли Цзин — громкий, жизнерадостный, с вечной усмешкой, не сходившей с его широкого лица. Он был социальным клеем, который должен был скреплять их маленький коллектив в долгой изоляции. Сейчас он, кажется, рассказывал анекдот, и Лазарев, интеллигентный мужчина в очках, отвечавший за оранжерею и системы жизнеобеспечения, вежливо улыбался, хотя мысли его, очевидно, были далеко. Наверное, он думал о циклах роста своей космической пшеницы. О маленькой Земле, которую ему предстояло воссоздать в металлической коробке.

Чуть поодаль, в кресле, медитировал специалист по связи, белорус Иван Дубовицкий. Глаза закрыты, дыхание ровное. Он был их будущим голосом, их единственным мостом через бездну пустоты, и сейчас он настраивал свой главный инструмент — самого себя.

Артем не стал ни к кому подсаживаться. Он подошел к автомату с питательными смесями и налил себе стакан безвкусной, но богатой электролитами жидкости. Он был с ними, но не среди них. Они летели изучать материю. Он летел за призраком.

— Внимание экипажу, — раздался из динамиков бесплотный голос Центра Управления. — Через десять минут начало финального брифинга. Проследовать в конференц-зал «Звездный».

Голограмма березовой рощи моргнула и сменилась схемой коридоров. Игнатов хлопнул Лазарева по плечу.

— Ну что, Дениска, пошли слушать последнюю проповедь? Надеюсь, будет недолго. У меня от всех этих речей уже перегрузка, как на центрифуге.

Семенов бросил на него строгий взгляд, и Игнатов тут же сделал серьезное лицо. Они поднялись и двинулись к выходу. Артем пошел последним.

Конференц-зал «Звездный» оказался полной противоположностью комнаты отдыха. Темное, строгое помещение без окон, с огромным овальным столом из черного полированного камня. В центре стола светилась голограмма эмблемы миссии — стилизованный профиль Ломоносова на фоне колец Сатурна и далекой галактики. Во главе стола их уже ждал начальник Центра подготовки космонавтов, генерал Морозов — грузный, лысеющий мужчина с тяжелым подбородком, отлитый из того же сплава советского железа, что и отец Артема. Они заняли свои места, обозначенные светящимися табличками. Тишина была почти церковной.

— Товарищи, — начал Морозов без предисловий, его бас гулко разнесся по залу. — Через три часа сорок семь минут корабль «Ломоносов-3» покинет Землю. Ваша миссия — самая долгая и самая дальняя в истории пилотируемой космонавтики. Вы — авангард человечества. На вас смотрит весь мир.

Он говорил стандартные, выверенные десятилетиями слова о долге, чести, научном поиске и величии человеческого духа. Артем слушал вполуха. Эти слова были ритуалом, необходимой мантрой перед тем, как бросить шесть человеческих жизней в гравитационный колодец Солнца, чтобы выстрелить ими в сторону вечной ночи.

— Командир, доложите о готовности, — закончил Морозов, обращаясь к Семенову.

Семенов поднялся. Его спина была прямой, как траектория ракеты.

— Экипаж к выполнению миссии готов. Все системы прошли предстартовую проверку. Морально-психологическое состояние в норме. Основные цели миссии: геологическое исследование объектов Пояса Койпера, изучение гелиосферной мантии42 и гравиметрическое картирование43 на дальних рубежах Солнечной системы. Программа рассчитана на три года с возможностью продления до пяти.

Семенов говорил четко, отчеканивая каждое слово. Он перечислил еще несколько второстепенных задач, связанных с испытанием новых систем жизнеобеспечения и связи. Артем ждал. И вот, в самом конце, Семенов сделал едва заметную паузу.

— Кроме того, — добавил он, и его взгляд на мгновение скользнул по лицу Артема, — в программу наблюдений включен пункт по мониторингу неортодоксальных гравитационных флуктуаций в соответствии с теоретической моделью, предложенной доктором Ветровым. Это задача с низким приоритетом, но руководство считает необходимым проверить все гипотезы.

Это было оно. Формальное признание, обернутое в бюрократическую вату. «Низкий приоритет». «Проверить гипотезы». Для них это была незначительная добавка к основной программе, прихоть одного странного теоретика, которую из вежливости решили не вычеркивать. Для Артема это было все. Это была единственная причина, по которой он сидел за этим столом. Он почувствовал, как Игнатов бросил на него быстрый, любопытный взгляд. Теперь он был не просто коллегой. Он был носителем «неортодоксальной гипотезы». Официальный чудак.

— Принято, — кивнул Морозов. — Через пятнадцать минут — пресс-конференция. Помните: вы — лицо не только своих стран, но и всей человеческой цивилизации. Будьте сдержанны, точны и позитивны. На этом все. Удачи, экипаж.

Генерал поднялся и вышел, оставив их в гулкой тишине. Обряд был почти завершен.

Пресс-конференция проходила в огромном, гудящем, как растревоженный улей, зале. Но экипаж был отделен от этого улья толстой, звуконепроницаемой стеклянной стеной. Они сидели за длинным столом на подиуме, как экспонаты в музее будущего. Артем ощущал это отчуждение физически. Они были уже не там, в мире вспышек, криков и жадных до сенсаций лиц. Они были здесь, в стерильном аквариуме, в преддверии другой, куда более масштабной изоляции. Звук из зала доносился через динамики, приглушенный, отфильтрованный, лишенный жизни. Вопросы были предсказуемыми, как орбита Луны.

— Командир Семенов, что вы чувствуете, отправляясь в столь опасное путешествие в вашем возрасте? — кричал какой-то белорусский журналист.

— Я чувствую, что мой опыт — это главный гарант безопасности экипажа, — спокойно парировал Семенов, и в зале вежливо захлопали.

— Доктор Ли, вы единственная женщина в основном составе. Сталкивались ли вы с какими-либо трудностями? — вопрос от азиатской журналистки.

— Единственная трудность, с которой я сталкиваюсь, — это попытка объяснить, что эффективность систем корабля не зависит от гендера инженера, — отрезала Ли Цзин, не меняя выражения лица. В динамиках раздался смех.

Игнатов шутил про космическую еду, Лазарев рассуждал о фотосинтезе в условиях низкой гравитации, Дубовицкий говорил о новых протоколах квантовой связи. Это было хорошо отрепетированное шоу, последняя дань миру, живущему по законам пиара. Артем молчал, уставившись в одну точку поверх голов. Он был прозрачен, невидим. Никто не задавал вопросов астрофизику-теоретику, чья работа была засунута в самый конец списка задач. Он был декорацией. И вдруг, когда ведущий уже собирался завершать конференцию, одна женщина в первом ряду пробилась к микрофону. Молодая, с собранными в тугой хвост волосами и умными, цепкими глазами. Она не кричала. Ее голос прозвучал в динамиках на удивление четко и спокойно.

— У меня вопрос к доктору Ветрову.

Артем вздрогнул. Все взгляды, и на подиуме, и в зале, обратились к нему. Семенов ободряюще посмотрел на него.

— Доктор Ветров, — продолжила журналистка, глядя ему прямо в глаза сквозь стекло, — миссия «Ломоносов» — это не просто полет. Это добровольное заключение в самой далекой и одинокой точке, куда когда-либо добирался человек. Психологи говорят, что абсолютное одиночество — это самое страшное испытание для человеческой психики. Оно разрушает личность. Мой вопрос не о страхе. Мой вопрос о смысле. Зачем обрекать себя на столь глубокое, столь фундаментальное одиночество, которое сопоставимо со смертью? Ради чего?

Тишина в зале стала осязаемой. Вспышки камер прекратились. Этот вопрос не был заготовлен пиар-службой. Он бил не в бровь, а в самый центр его существования. Он был о том, почему он бросил отца, почему потерял Елену и Алису. Артем медленно наклонился к микрофону. Он чувствовал, как замерли его товарищи по экипажу. Он не смотрел на журналистку. Его взгляд был устремлен куда-то в темноту за ней, в бесконечность, которая ждала его.

— Вы говорите об одиночестве как о пустоте, — начал он, и его голос, непривычный к публичным выступлениям, прозвучал тихо, но отчетливо. — Как об отсутствии чего-то. Но что, если это не так?

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Все его неотправленные письма к Алисе, все его разговоры с угасающим отцом, вся его жизнь сжались в одну точку, в одну-единственную, кристально ясную идею, которую он должен был сформулировать здесь и сейчас.

— Вселенная, в которую мы летим, — это не просто пространство. Это гигантский, работающий без остановки механизм по стиранию информации. Энтропия — это не просто физический закон. Это космическая форма деменции. Каждую секунду звезды гаснут, галактики разлетаются, следы цивилизаций, если они где-то и были, заметаются космической пылью. Вселенная стремится забыть сама себя. Она стремится к состоянию абсолютного, бессмысленного шума.