Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 15)

Его голос окреп. Он больше не говорил с залом. Он говорил с самим собой, с отцом, с дочерью, которая, возможно, когда-нибудь это услышит.

— Человечество, наша цивилизация, наша культура, наша память — это аномалия. Это невероятно хрупкая, невероятно сложная структура, возникшая вопреки всем законам вселенского забвения. Каждая книга, каждая симфония, каждое воспоминание о любви — это акт борьбы с энтропией. Мы строим дворец памяти на берегу океана, который неумолимо его размывает. И самое ценное, что у нас есть, эта наша коллективная память, хранится здесь, на этой маленькой, уязвимой планете.

Он поднял глаза и посмотрел прямо на журналистку.

— Поэтому этот полет — не побег от человечества. Это полет вглубь его сути. Вглубь его памяти. Моя задача, как я ее понимаю, — это не просто каталогизировать камни. Это стать дозорным на самой дальней границе. Вынести свечу нашей памяти в самую густую тьму, чтобы понять, какой прочности ее пламя. Увидеть мир с такого расстояния, с которого он сжимается в одну-единственную точку света, чтобы осознать, что именно в этой точке и содержится все, что имеет значение. Я лечу не для того, чтобы быть одиноким. Я лечу для того, чтобы понять, что делает нас не одинокими. Сохранить чертежи нашего дворца перед лицом вечного прибоя.

Он замолчал. В зале стояла мертвая, оглушительная тишина. Журналистка смотрела на него, и в ее глазах было нечто большее, чем профессиональный интерес. Это было потрясение. Артем откинулся на спинку кресла. Он чувствовал, как Семенов рядом с ним медленно выдохнул. Командир смотрел на него уже по-другому. С пониманием. И, может быть, даже с сочувствием. Валерий Игнатов больше не улыбался. Его лицо было серьезным и задумчивым. Ли Цзин впервые за всю конференцию оторвалась от своего планшета и смотрела на Артема с непроницаемым, но напряженным выражением.

Ведущий, опомнившись, пробормотал что-то о том, что время вышло, поблагодарил экипаж и журналистов. Стеклянная стена стала непрозрачной, отрезав их от зала. Обряд был завершен. Они встали и молча пошли к выходу. Никто не проронил ни слова. Атмосфера в их маленькой группе неуловимо изменилась. Он перестал быть просто странным теоретиком. Он дал их миссии новое, философское, почти сакральное измерение. Он сформулировал то, ради чего стоило жертвовать всем.

Они шли по последнему коридору, который вел к лифту на стартовую вышку. Артем машинально сунул руку во внутренний карман комбинезона. Его пальцы наткнулись на твердые, знакомые очертания «якорей»: орден деда, завернутый в отцовский шарф, уголок фотографии Алисы, мамина книжная закладка. Реликвии угасающего мира, который он поклялся защищать. Двери лифта открылись с тихим шипением. Они вошли внутрь. Семенов встал рядом с ним.

— Это была сильная речь, Артем, — тихо сказал он, не глядя на него. — Очень сильная.

Двери закрылись, отрезав их от последнего клочка Земли. Лифт тронулся вверх, к ревущему будущему, к звездам, к долгой, бесконечной обороне на краю памяти. Переход был совершен. Назад дороги не было.

0.11. Новый мир

За час до старта его провели в маленький бокс для последнего сеанса связи. На стене висел большой экран, еще темный. Под ним — камера, одинокий черный глаз. Здесь не было серых стен. Помещение было белым, как операционная. Артем сел в кресло, и сердце, до этого ровно стучавшее, вдруг сделало судорожный скачок. Это был последний контакт. Последний взгляд на мир, который он покидал навсегда.

Экран мерцал помехами, а затем на нем проступило до боли знакомое лицо сестры. Аня выглядела изможденной. Глубокие тени под глазами, морщинки в уголках губ, ставшие резче. Но ее улыбка, пусть и усталая, была все такой же теплой.

— Тема… — ее голос донесся с едва заметной задержкой, искаженный цифровым сжатием. — Ты как? Видно хорошо?

— Видно, Аня. Слышно тоже. Ты как? Отец?

Она махнула рукой, отгоняя вопрос.

— Все по-старому. Он спит в основном. Я… я просто хотела тебя увидеть. Еще раз.

Они молчали несколько секунд, глядя друг на друга через бездну расстояния. Что можно было сказать в такой момент? Все слова были сказаны, все решения приняты. Осталось только это — молчаливое прощание, взгляд как последнее рукопожатие.

— Я отдала тебе мамину закладку, помнишь? — сказала Аня, теребя край кофты. — Пусть будет всегда с тобой. Ты теперь наш хранитель, Тема. Хранитель всего…

Ее голос дрогнул. Артем почувствовал, как в горле встал ком. Он хотел сказать ей, что любит ее, что благодарен за все, что она — его единственная семейная ниточка, но слова застревали, бессмысленные и жалкие перед лицом происходящего. Вдруг за спиной Ани что-то шевельнулось. В кадр, неуверенно ступая, вошел отец. Он был одет в старый, выцветший свитер, его седые волосы были растрепаны, а взгляд блуждал по комнате, не находя точки опоры. Призрак человека, который когда-то казался Артему несокрушимой скалой.

— Папа, иди сюда, — Аня мягко взяла его за руку и подвела ближе к камере. — Смотри, это Тема. Помнишь?

Николай Петрович смотрел на экран пустыми, незрячими глазами. В них плескался туман деменции, хаос разрушенных синапсов. Для него экран был просто светящимся пятном на стене. Артем почувствовал укол ледяной боли. Вот оно, забвение, в чистом виде. Его отец смотрел на него и не видел. Но потом снова произошло это чудо. Крошечное, почти незаметное. Глаза старика на мгновение сфокусировались. Туман в них словно рассеялся, и на долю секунды в их глубине проступило осмысленное выражение. Он смотрел прямо на Артема. Не на изображение, а на него. Его губы шевельнулись, и он с невероятным усилием, словно вытаскивая слова из вязкой трясины небытия, произнес:

— Держи… — Голос был хриплым, едва слышным шепотом. Он сделал судорожный вдох. — Оборону…

И все. Искра погасла. Взгляд снова стал пустым и растерянным. Он отвернулся от экрана и побрел вглубь комнаты, оставив в кадре лишь ошеломленную Аню и Артема, застывшего в своем белом кресле. Это был не приказ. Это было благословение. Последнее напутствие от человека, который всю жизнь считал его мечту предательством. В этот краткий миг просветления отец не просто узнал его. Он понял. Он принял его выбор и передал ему свой собственный главный жизненный принцип. Не нападай, не беги. Просто держи оборону. За себя, за них, за всех нас.

Связь прервалась. Экран погас. Но Артем продолжал сидеть, глядя в темное стекло. Ком в горле исчез. На его месте была твердость гранита. Теперь его миссия обрела окончательный, сакральный смысл.

Ритуал облачения в скафандр был похож на обряд погребения и коронации одновременно. Два техника в стерильных комбинезонах двигались вокруг него молча, отточенными, почти балетными движениями. Сначала — термобелье, нашпигованное датчиками. Потом — основной, многослойный комбинезон. Холодная ткань плотно облегала тело, становясь второй кожей. Щелчки герметизирующих замков на запястьях и лодыжках звучали как удары молотка по крышке гроба.

Перед тем, как ему помогли надеть верхнюю, жесткую часть скафандра, Артем на мгновение задержал руку у внутреннего кармана комбинезона. Там, под слоями высокотехнологичной ткани, лежали его реликвии, его якоря. Он чувствовал их слабую тяжесть сквозь материю. Четыре гравитационных центра его личной вселенной. Он сжал их пальцами в последний раз, мысленно прощаясь и одновременно забирая их с собой.

Ему надели шлем. Мир сузился до круглого окна визора. Звуки стали глухими, собственное дыхание — громким и прерывистым, как шум прибоя. Он был запечатан. Отделен от мира слоем поликарбоната и кевлара. Проход по длинному коридору и переходному шлюзу к ракете был похож на сон. Мерный свет ламп на потолке, тихий гул систем вентиляции. За толстыми иллюминаторами он видел людей — техников, инженеров, провожающих — но они были фигурами из другого мира, безмолвными призраками за стеклом. Один из техников, пожилой мужчина с морщинистым лицом, встретился с ним взглядом и медленно кивнул — жест, полный уважения и понимания. Артем кивнул в ответ. Это был его последний человеческий контакт без посредников.

И вот он в кресле. Его тело фиксируют ремнями, тугими, как объятия железной девы. Перед глазами — панель управления, пока еще темная. Через визор он видит кресла других членов экипажа: командир Семенов, сосредоточенный и спокойный, как скала; Ли Цзин, похожая на фарфоровую статуэтку, застывшую в медитации; шумный Игнатов, на удивление тихий и серьезный. Рядом Дубовицкий и Лазарев. Они — его новая семья на ближайшие годы. Побратимы по пустоте.

— Предстартовый отсчет. Десять минут до старта, — раздался в наушниках бесплотный голос из Центра Управления Полетами.

Время потекло по-другому. Каждая секунда растягивалась, наполняясь тяжестью ожидания. Артем закрыл глаза.

Старт не был похож ни на что, что он испытывал на тренажерах. Симуляция была лишь бледной тенью реальности. Сначала пришла вибрация. Глубокая, низкочастотная. Она родилась где-то в недрах Земли, прошла через тысячи тонн металла и бетона, поднялась по фермам стартового стола, проникла в его кресло, в его кости, в пломбы на зубах. Весь мир превратился в дрожащий, гудящий улей. А затем пришел рев. Это был не звук, а физическая сила. Звуковая волна, настолько мощная, что она вдавливала грудную клетку, заставляла вибрировать глазные яблоки. Казалось, сам воздух вокруг корабля воспламенился и закричал от ярости. И в следующее мгновение их швырнуло вверх.