Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 17)

— Кассиопея, — произнес Артем, усаживаясь в кресло перед главным пультом. Его пальцы забегали по сенсорной панели. — Начинаем протокол глубокого сканирования. Сектор L-1. Полная калибровка гравиметрических детекторов. Выведи основную матрицу на голопроектор.

Центр зала наполнился мягким голубым свечением. В воздухе возникла трехмерная модель окружающего пространства — чернильная пустота, испещренная редкими точками света, далекими объектами Пояса Койпера. В центре модели дрожала сложная паутина — визуализация гравитационного поля. Она была похожа на слегка рябую поверхность темного озера. Это был фоновый шум Вселенной: гравитационные волны от слияния черных дыр в далеких галактиках, микрофлуктуации от реликтового излучения, слабое влияние Нептуна и бродячих планетоидов45. Хаос. Прекрасный, математически описываемый, но все же хаос.

Дни снова слились в один бесконечный цикл. Сканирование, анализ данных, сон, кофе, запись в дневник. Сканирование, анализ, сон… Он искал тончайшие, упорядоченные нити в этом хаосе. «Струны», как он их называл. Гипотетические одномерные складки пространства-времени, которые, по его теории, могли остаться после Большого Взрыва. Найти их было все равно что услышать шепот в центре ревущего стадиона. Сегодня был день рутинной калибровки. Процедура скучная, но необходимая. Нужно было направить детекторы на участок пространства, заведомо лишенный массивных объектов, чтобы замерить уровень «чистого» фонового шума и обнулить показания.

— Кассиопея, запусти протокол калибровки сектора L-2, — произнес он в микрофон гарнитуры.

— Протокол калибровки сектора L-2 активирован, — ответил ровный, бесполый голос бортового ИИ. Его присутствие ощущалось повсюду: в динамиках, в мягкой синей подсветке интерфейсов, в безупречной работе всех систем.

На главном экране хаотичное переплетение волн сменилось более упорядоченной картиной. Артем переводил взгляд с одного монитора на другой, сравнивая показатели. Все шло по плану. Скучно, предсказуемо, как и последние два с небольшим года.

И вдруг он замер.

На одном из вспомогательных экранов, отображавшем анализ фонового шума в ультранизких частотах, что-то было не так. Среди обычного, рваного, хаотичного графика, похожего на кардиограмму умирающего, пробивалась едва заметная, но математически идеальная линия. Тонкая, как паутинка.

Синусоида.

Она была слабой, почти на грани погрешности, но она была стабильной. Идеально ровная, повторяющаяся волна. В природе, в хаосе космоса, такого не бывает. Слияние черных дыр давало мощный, но затухающий всплеск. Пульсары46 — строгие импульсы, но не такую гладкую, непрерывную волну. Это было… неправильно. Это было так же неестественно, как найти швейцарские часы в первобытном лесу. Сердце Артема, казалось, пропустило удар, а потом забилось часто-часто, гулко отдаваясь в ушах. Он наклонился ближе к экрану, его глаза, до этого усталые, расширились, в них вспыхнуло то самое одержимое пламя.

— Кассиопея, — его голос был хриплым, сдавленным. — Выведи на главный экран данные по сектору L-2, поддиапазон 10^-5 Герц. Максимальное усиление.

— Исполняю.

Хаотичный шум на главном экране сменился увеличенным изображением. И вот она. Среди мириад случайных пиков и провалов, словно тихий шепот в оглушающем реве толпы, вилась тонкая, призрачная, но безупречная синяя линия.

— Анализ источника, — скомандовал Артем.

Несколько секунд тянулись, как вечность. На экране замелькали строчки вычислений.

«Источник не идентифицирован. Сигнал слишком слаб для точной триангуляции. Вероятность инструментальной погрешности или интерференции от бортовых систем — 97,8 процента. Рекомендация: пометить как системный шум, продолжить калибровку».

Инструментальная погрешность. Системный шум. Логичный, правильный, единственно возможный вывод для искусственного интеллекта. Любой другой на месте Артема согласился бы, нажал кнопку и забыл. Любой другой, но не он. Потому что в тот момент, когда он смотрел на эту тонкую, осмысленную линию на фоне вселенского хаоса, его разум пронзило воспоминание. Такое яркое и болезненное, словно это было вчера.

…Комната в Петербурге. Запах лекарств и безысходности. Его отец сидит в старом кресле у окна, укутанный пледом. Некогда высокий, строгий военный инженер с несокрушимой волей, теперь он был согнутой, иссохшей тенью самого себя. Его глаза, когда-то ясные и пронзительные, смотрели в пустоту. Деменция, словно безжалостный ластик, стирала его личность, его память, его мир. Он не узнавал Артема, бормотал обрывки приказов из прошлого, разговаривал с давно умершими товарищами. Его разум был тем самым космическим шумом — хаотичным, бессмысленным, полным фантомных всплесков и затухающих эх.

Артем сидел рядом, держал его иссохшую, дрожащую руку и чувствовал, как его собственная душа распадается на части. Он предал этого человека. Предал сестру, предал дочь. Ради чего? Ради звездной пыли, ради «бесполезной», как говорил отец, мечты.

И вдруг, среди этого многодневного, тупого бормотания, отец замолчал. Он медленно повернул голову и посмотрел Артему прямо в глаза. И в этом пустом, затуманенном взгляде на долю секунды вспыхнул огонек. Искра чистого, ясного сознания. Слабый, но осмысленный сигнал в шуме энтропии.

— Тема… — прошептал он. Всего одно слово. Имя, которое он не произносил уже много месяцев. — Держи оборону… за всех нас...

И все. Искра погасла. Взгляд снова стал пустым. Но этот момент, эта тонкая, идеальная ниточка смысла в хаосе разрушающегося сознания, навсегда врезалась в память Артема. Это было чудо. Чудо и проклятие…

Артем резко отшатнулся от экрана, тяжело дыша. Холодный пот выступил у него на лбу. Синусоида на экране и та искра в глазах отца — для него это было одно и то же. Слабый, но упорядоченный, осмысленный сигнал на фоне всепоглощающего распада. Проигнорировать этот сигнал, списать его на ошибку, означало бы снова предать отца. Предать тот единственный миг прощения и благословения, который ему был дан. Нет. Он не мог.

— Кассиопея, отмена калибровки, — твердым, стальным голосом произнес он. — Переключить все ресурсы «Контура-Г» на отслеживание аномалии в секторе L-2.

— Предупреждение. Это нарушает плановый график исследований. Для такого решения требуется подтверждение командира станции.

— Я в курсе, — Артем поднялся. Ноги были ватными. Он обернулся к Семенову, который с недоумением наблюдал за ним со своего места.

— Командир, у нас нештатная ситуация.

Семенов подошел, нахмурив седые брови. Артем указал на экран.

— Вот. Смотри.

Командир долго всматривался в тонкую синюю линию. Его лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности.

— Что это? — наконец спросил он.

— Я не знаю. Кассиопея считает это погрешностью. Но я проверил все системы. Диагностика не показывает никаких сбоев. Генераторы работают стабильно, интерференции нет. Эта штука… она извне.

— Слишком слабая. На грани чувствительности, — прагматично заметил Семенов. — Может быть что угодно. Эхо от неизвестного пульсара, резонанс в облаке Оорта47.

— Пульсар дал бы импульсы. Резонанс был бы нестабилен. А это… это идеальная синусоида. Она слишком правильная. Слишком… искусственная.

Слово «искусственная» повисло в воздухе рубки, заряженное невероятным смыслом. Семенов перевел взгляд с экрана на Артема. В его глазах читались сомнение и беспокойство. Он слишком хорошо знал одержимость своего астрофизика. Два года в замкнутом пространстве могут сыграть злую шутку с чьим угодно восприятием.

— Артем, ты уверен? Мы на краю нигде. Шанс…

— Я уверен, что это нужно проверить, — перебил его Артем, сам удивляясь своей настойчивости. — Я прошу разрешения задействовать протокол приоритетного наблюдения. Перенаправить энергию с других экспериментов на «Контур-Г». Нам нужно накопить данные. Построить более четкую картину.

Семенов молчал, взвешивая все «за» и «против». Нарушение графика — это серьезный проступок, за который придется отвечать перед МКН. Срыв экспериментов Ли Цзин и Лазарева вызовет недовольство начальства. И все это — ради призрачного сигнала, который, скорее всего, окажется пшиком. Но он также видел огонь в глазах Ветрова. Это был не бред сумасшедшего. Это была уверенность гения, почуявшего нечто невероятное. Семенов доверял интуиции своих специалистов, особенно такой, как у Ветрова. Он вызвал по внутренней связи остальную команду. Вскоре в рубке собрались все шестеро. Ли Цзин скрестила руки на груди, ее лицо было непроницаемо. Шумный и вечно улыбчивый Игнатов выглядел озадаченным. Дубовицкий и Лазарев растерянно переглядывались.

Артем коротко, сжато, без лишних эмоций изложил суть. Он показал им данные. Рассказал о своей гипотезе.

— Понимаю, это звучит невероятно, — заключил он, обводя взглядом их лица. — Но мы здесь именно для этого. Искать то, чего не должно быть. Я прошу вашей поддержки. Мне нужны все мощности телескопа.

Первой заговорила Ли Цзин. Ее голос был таким же точным и холодным, как ее расчеты.

— Мой эксперимент по рекристаллизации ниобиевых сплавов требует стабильного энергоснабжения. Приостановка на неопределенный срок может свести на нет последние шесть месяцев работы. Данные, которые вы представили, неубедительны. Они находятся в пределах статистической погрешности.