Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 12)

Он закрыл файл. В тишине модуля тихо гудел вентилятор. Эта тишина была его новым миром. Но он все еще цеплялся за старый. На его столе, в специальном герметичном контейнере для личных вещей весом не более ста граммов, лежали три предмета. Три гравитационных якоря, удерживающих его от окончательного растворения в пустоте. Первым был орден Красной Звезды, принадлежавший его деду, погибшему под Сталинградом. Тяжелый, из посеребренного металла, с красной эмалью, потрескавшейся от времени. Для Артема это был не символ героизма, а материальное доказательство существования долга, который может быть весомее самой жизни. Символ системы, в которой индивидуум — лишь функция. Вторым был старый, грубой вязки шерстяной шарф его отца. Он пах нафталином и ушедшим временем. Этот шарф был символом их вечного конфликта, символом земного, приземленного, теплого, но удушающего мира, от которого Артем бежал всю жизнь. Но теперь, когда разум отца распадался, как нестабильный изотоп, этот шарф стал чем-то иным. Он стал реликвией, свидетельством того, что даже самые прочные структуры подвержены распаду. И третьим — немного помятая фотография. Елена и он сам, молодые, на набережной Невы. И он держит на руках крошечную, смеющуюся Алису. Это был не якорь. Это была сингулярность. Черная дыра в его душе, обладавшая бесконечной массой и притяжением. Он избегал смотреть на нее. Одного знания, что она там, было достаточно, чтобы чувствовать ее гравитацию.

Дверь модуля беззвучно скользнула в сторону. На пороге стоял доктор Коган, штатный психофизиолог миссии. Невысокий, с мягкими чертами лица и очень внимательными, почти прозрачными глазами.

— Артем Николаевич, — его голос был тихим, успокаивающим, как шум дальнего прибоя. — У меня для вас новости. Ваша просьба рассмотрена. Руководство дает разрешение.

Артем медленно поднял голову. Он не удивился. Он почти ожидал этого.

— Я думал, это невозможно. Нарушение протокола.

— Протоколы пишутся для стандартных ситуаций, — Коган чуть заметно улыбнулся. — А ваша ситуация далека от стандарта. Генерал Морозов считает, что психологическая стабильность астрофизика, который в одиночку будет нести вахту на самом дальнем аванпосте человечества, важнее некоторых пунктов инструкции. У вас есть шесть часов. Спецтранспорт ждет у шлюза номер 3. Полное сопровождение, без контактов с посторонними.

Артем кивнул, не выражая эмоций.

— Благодарю, доктор.

— Это не благодарности ради, Артем Николаевич, — серьезно сказал Коган. — Это… инвестиция в успех миссии. Закройте все свои гештальты на Земле. Там, куда вы летите, лишнего груза быть не должно. Даже невидимого.

Специальный борт, больше похожий на летающую лабораторию, чем на самолет, приземлился на закрытом военном аэродроме под Петербургом. Воздух ударил в лицо влажной, промозглой прохладой. После стерильной атмосферы «Зоны-Ноль» он показался густым, насыщенным, живым. Он пах мокрым асфальтом, прелой листвой и речной водой. Пах домом.

Машина без опознавательных знаков мчала его по пустынным утренним улицам. Петербург спал тревожным, серым сном. Для Артема это была поездка по городу-призраку. Он смотрел в окно, но видел не здания, а слои собственной памяти. Вот гранитная набережная, где он впервые поцеловал Елену, — холодная, как надгробный памятник их любви. Вот здание физфака, где он спорил до хрипоты о темной материи, — теперь оно казалось просто старым, обшарпанным домом. Вот перекресток, где он, совсем мальчишка, стоял часами, глядя в витрину книжного магазина, в которой лежала книга о покорении космоса. Город превратился в музей его жизни, где каждый экспонат вызывал фантомную боль. Он был не посетителем. Он был призраком, которому позволили на несколько часов вернуться на место своей гибели.

Машина остановилась у знакомого серого девятиэтажного дома. Двор, в котором он вырос. Старая ржавая ракета на детской площадке, на которую он когда-то смотрел как на настоящий космодром. Все было таким же и одновременно чужим, уменьшенным, словно он смотрел на мир через перевернутый бинокль. На пятом этаже его ждала Аня. Она открыла дверь прежде, чем он успел нажать на звонок. Сестра постарела. Усталость пролегла глубокими тенями под ее глазами, а в уголках губ застыла складка горечи. Но во взгляде была все та же безграничная, всепрощающая любовь. Она не обняла его — протокол запрещал. Они просто стояли в полуметре друг от друга в тускло освещенной прихожей, которая пахла так же, как и десять лет назад: старыми книгами, пылью и мамиными пирогами, хотя мамы давно не было, а пирогов никто не пек.

— Он не спит, — тихо сказала Аня. — Сегодня у него… хороший день. Он даже поел сам.

Артем кивнул и прошел в комнату отца. Николай Петрович сидел в старом кресле у окна, укутанный пледом. Он смотрел на серый питерский двор, но было очевидно, что он не видит ничего. Его тело было здесь, но разум дрейфовал где-то в распадающейся вселенной его прошлого. Руки, когда-то способные собрать и разобрать сложнейший механизм, бессильно лежали на коленях, мелко подрагивая. В комнате пахло лекарствами и беспомощностью. Артем медленно подошел и опустился на колени перед креслом.

— Папа, — сказал он тихо. — Это я, Артем.

Старик медленно повернул голову. Его глаза, выцветшие, как старая фотография, безразлично скользнули по лицу сына.

—Валерка… ты? — прошептал он. — Вернулся… А говорили, в Афгане… Снега там, Валерка, говорят, нет…

— Нет, папа. Это я, Артем. Твой сын.

Он протянул руку и коснулся лежавших на коленях отца рук. Артем не знал, что говорил дальше. Он говорил о звездах, о своей миссии, об обсерватории на краю мира. Он говорил не для того, чтобы быть понятым. Он говорил, чтобы исповедаться. Чтобы заполнить тишину словами, превратить свою боль в звуковые волны, которые рассеются в этой маленькой, душной комнате и исчезнут. Аня стояла в дверях, прислонившись к косяку, и молча плакала. И вдруг, в какой-то момент, произошло невозможное. Как далекая сверхновая, вспыхивающая на мгновение ярче всей галактики, в глазах Николая Петровича зажегся осмысленный свет. Туман рассеялся. Он смотрел прямо на Артема. Он видел его.

— Тема… — голос был хриплым, но ясным. Это был голос его отца. — Ты… улетаешь?

Артем замер, боясь дышать.

— Да, папа. Улетаю. Очень далеко.

Рука отца, на удивление сильная, сжала его плечо. Старый инженер, военный конструктор, человек долга смотрел на своего сына-мечтателя, и в его взгляде не было ни осуждения, ни непонимания. Только суровая, предельная ясность.

— Там… — он с трудом подбирал слова, его мозг боролся за каждую синаптическую связь. — Там… рубеж. Последний. Дальше — ничего. Только враги. Или не враги. Неизвестность. Надо… держать оборону.

Он встряхнул Артема, словно приводя в чувство.

— Слышишь? Держи оборону… за всех нас.

Это не было благословением. Это был приказ. Последний приказ от полковника запаса Ветрова рядовому Ветрову. Он не просто отпускал сына. Он отправлял его на боевое задание. Он давал его бегству высший смысл, который сам мог понять, — смысл защиты. В этот момент весь их многолетний конфликт, вся боль непонимания, все споры о «бесполезной звездной пыли» и «долге перед Родиной» схлопнулись в одну точку. Отец наконец-то принял его мир, переведя его на свой язык — язык стратегии, рубежей и обороны. Артем почувствовал, как невидимые тиски, сжимавшие его сердце десятилетиями, разжались. Он смог выдохнуть.

— Я понял, папа. Я буду держать оборону.

Свет в глазах отца погас так же внезапно, как и зажегся. Он снова обмяк в кресле, его взгляд стал пустым.

— Снега… там нет, Валерка… — пробормотал он и снова уставился в окно.

Все было кончено.

Они с Аней сидели на кухне. Она поставила перед ним чашку чая, к которой он так и не притронулся.

— Он дал тебе то, что ты хотел, — тихо сказала она. Ее голос был ровным, лишенным всякой эмоции.

— Я не знал, что я этого хотел, — честно ответил Артем, глядя на свои руки.

— Мы все этого хотим, Тема. Разрешения. Чтобы кто-то большой и сильный сказал нам, что мы все делаем правильно. Даже если мы предаем всех, кто нас любит.

В ее словах не было упрека, только бесконечная, вселенская усталость. Она была хранителем этого распадающегося мира, и ее силы были на исходе.

— Аня, я…

— Не надо, — она остановила его. — Ты сделал свой выбор. Давно. Сегодня просто была поставлена последняя печать. Лети. Возможно, ты и правда прав. Возможно, там, в твоей черноте, больше смысла, чем здесь, в нашем сером угасании.

Она встала, подошла к старому книжному шкафу и достала толстый, зачитанный том стихов Ахматовой — мамину любимую книгу. Из нее она извлекла закладку. Простую картонку, на которой неумелой детской рукой была нарисована ромашка, а с другой стороны — маминым каллиграфическим почерком выведена строчка: «И в памяти, как в драгоценном ларце…».

— Мама всегда говорила, что память — это единственный рай, из которого нас не могут изгнать. — Аня протянула ему закладку. — Теперь ты летишь в свой персональный рай или ад. Я не знаю. Но я прошу тебя об одном. Помни. Помни этот дом, этот город. Помни отца, каким он был. Помни маму. Помни нас. Не ради нас, мы остаемся здесь, в земной суете. Помни ради себя. Будь хранителем нашего мира, нашей памяти. Пока ты помнишь — мы существуем. Хотя бы как информация.