Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 11)

Он брел по городу, не замечая людей. Лица прохожих были смазанными пятнами. Их смех, разговоры, суета — все это было шумом из другого мира, из другой вселенной, доступ в которую для него был закрыт. На углу Невского он едва не столкнулся с мужчиной, вышедшим из книжного магазина.

— Артем? Ветров, ты ли это? — Мужчина, чуть полноватый, в дорогом пальто, с лицом довольного, устроившегося в жизни человека, удивленно на него смотрел.

Артем с трудом узнал в нем Игоря Самойлова, своего однокурсника. Они когда-то вместе мечтали о внеземных цивилизациях, ночами напролет решая уравнения и споря о парадоксе Ферми.

— Игорь… Привет, — выдавил из себя Артем.

— Сколько лет! Я слышал, ты в Звездном? Готовишься? Великое дело! — Игорь говорил громко, с энтузиазмом человека, который искренне рад чужому успеху, потому что он сам давно перестал стремиться к звездам. — А я вот… Завкафедрой теперь. Семья, двое детей. Дочка в первый класс пошла. Крутимся, знаешь ли. Гранты, отчеты… бюрократия заела. А ты — на самый край! Завидую, честное слово!

Они постояли еще пару минут, обмениваясь бессмысленными фразами. Игорь рассказывал о своей ипотеке, о планах на отпуск в Калькутте, о проблемах с парковкой. Артем слушал его и видел перед собой ту жизнь, которую он мог бы иметь. Теплую, земную, понятную. С ипотекой, отпуском и проблемами с парковкой. Жизнь, в которой самой большой трагедией была бы плохая оценка у ребенка в школе. И эта жизнь казалась ему сейчас такой же чужой и невозможной, как жизнь обитателя газового гиганта.

— Ну, бывай, старик! Удачи тебе там! Держи за нас оборону на дальних рубежах! — Игорь хлопнул его по плечу и скрылся в толпе.

«Держи оборону…»

Эти слова, брошенные вскользь, эхом отозвались в его голове, наложившись на голос отца из далекого прошлого. «Физика — это инструмент обороны Родины». Артем побрел дальше, и в его голове начал выкристаллизовываться третий путь. Не «остаться или улететь». А «зачем улететь». Он внезапно остановился посреди Дворцовой площади. Огромное пустое пространство, окруженное строгими фасадами, стало похоже на чашу гигантского телескопа, направленного в серое, беззвездное небо.

И тут он понял.

Его отец теряет память. Его личность, весь его накопленный за жизнь опыт, его воспоминания — все это распадается, превращается в хаос. Энтропия побеждает. Это — естественный закон Вселенной. И он, Артем, оставаясь здесь, будет лишь бессильным наблюдателем этого распада. Он будет тонуть в этой энтропии вместе с отцом. Но полет… Полет — это не побег от долга. Это его высшее проявление. Что такое память? Это информация, упорядоченная и сохраненная. Его отец теряет свою личную, крошечную память. Но там, на краю системы, его ждет возможность прикоснуться к памяти Вселенной. Собрать данные, которые станут частью коллективной памяти всего человечества. Создать новую, нетленную память, которая переживет и его, и Аню, и даже саму память об их семье. Он не убегает от распада. Он летит, чтобы создать нечто нераспадающееся. Его жертвы… Потеря Елены и Алисы… Они будут иметь смысл только в том случае, если миссия состоится и принесет плоды. Если он откажется сейчас, он предаст не только будущее, но и свое прошлое. Он сделает свою собственную боль бессмысленной. Полет — это единственный способ оправдать ту цену, которую он уже заплатил. В этом не было эгоизма. В этом была высшая, холодная, почти нечеловеческая логика. Логика, которой его научил отец, только примененная не к строительству мостов или ракет, а к строительству смысла собственной жизни. Он принял решение. Воздух вокруг как будто стал прозрачнее, тяжесть с плеч не ушла, но обрела структуру. Он знал, что ему делать.

Вечером он сидел на той же старой кухне, где когда-то отец вынес ему свой ультиматум. Та же тусклая лампа над столом. Тот же запах старой квартиры. Только теперь за столом сидела Аня. Она молча помешивала ложечкой в чашке с остывшим чаем. Артем долго не мог начать. Все его стройные, выстраданные на холодных улицах города философские конструкции казались здесь, в этой теплой, пахнущей лекарствами кухне, фальшивыми и надуманными.

— Мне звонили из Центра, — наконец сказал он. Голос прозвучал хрипло. — Они разрешили мне остаться.

Аня подняла на него глаза. В них не было ни надежды, ни удивления. Только бесконечная, всепонимающая усталость. Она ждала.

— Я лечу, Аня.

Она медленно опустила взгляд обратно в чашку. Ее плечи чуть заметно опустились, словно она только что выпустила последний воздух из легких. Она не заплакала. Не закричала. Не стала упрекать. Ее молчание было страшнее любого крика.

— Я должен, — с отчаянием продолжил он, пытаясь донести до нее логику своего выбора, которая казалась ему такой безупречной там, на площади. — Понимаешь… То, что происходит с отцом… это распад. Хаос. Я ничего не могу с этим сделать. Никто не может. Но я могу там… я могу создать что-то новое. Что-то, что останется. Это… это будет память. За него. За маму. За всех нас. Если я останусь, от нас ничего не останется, кроме боли и угасания. А если я улечу, у меня будет шанс… придать всему этому хоть какой-то смысл.

Он говорил сбивчиво, страстно, как будто защищал диссертацию перед самым строгим оппонентом. Аня наконец подняла голову. В ее усталых глазах блеснули слезы, но они не скатились по щекам. Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом, в котором была и боль, и любовь, и горькое принятие.

— Я всегда знала, Тема, — тихо сказала она. — Я всегда знала, что ты улетишь. Еще с того дня, когда ты показал мне в свой самодельный телескоп кольца Сатурна. Ты уже тогда был не здесь. Ты всегда был там.

Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Ее рука была теплой. Живой.

— Лети, — сказала она. — Только… не забывай нас. Будь там… нашим хранителем. Хранителем нашей памяти. Раз уж ты выбрал быть так далеко.

В этот момент Артем понял, что совершает самое страшное предательство в своей жизни. И в этот же момент он получил самое важное благословение. Он выбрал холодную вечность общего дела вместо теплого угасания личной привязанности. Он выбрал забвение себя ради памяти человечества. Он стал точкой, схлопнувшейся под действием невыносимых сил. Сингулярностью, из которой теперь мог родиться только один-единственный путь — прочь от Земли, в глубокую, манящую и беспощадную пустоту.

0.9. Последние шаги к звездам

Предстартовый карантин был не медицинским, а метафизическим ритуалом. Он не столько защищал стерильность корабля от земных микробов, сколько защищал психику экипажа от самой Земли. Это был обряд отсечения, медленная, контролируемая ампутация целого мира. Комплекс «Зона-Ноль» на космодроме «Восточный»41 был архитектурным воплощением этой идеи: длинные, идеально белые коридоры, залитые ровным, безэмоциональным светом, без теней и углов. Воздух, пропущенный через сотни фильтров, был лишен запахов — ни аромата цветущей тайги снаружи, ни запаха озона после грозы, ни даже едва уловимого запаха другого человека. Это был воздух пустоты, преддверие космоса.

Артем Ветров уже семнадцать суток дышал этой пустотой. Он жил в модуле, который был точной копией его будущей каюты на «Ломоносове-3»: кровать, убирающаяся в стену, небольшой рабочий стол, интегрированный в стену терминал и иллюминатор, который показывал лишь симуляцию звездного неба — гиперреалистичную, но мертвую, лишенную параллакса и жизни. Его дни подчинялись строгому циклу: подъем, медицинский осмотр, физические упражнения на тренажерах, имитирующих условия невесомости, работа с протоколами миссии, прием пищи — питательных паст, лишенных вкуса, но идеально сбалансированных по калориям. И каждый вечер, когда искусственное солнце комплекса тускнело, переходя в ночной режим, Артем садился за терминал и открывал файл, названный просто: «Письма к Алисе.log».

Это не были письма. Письма подразумевают отправку и ответ. Это был бортовой журнал его тонущего корабля — его памяти. Он не писал о любви и тоске в привычном понимании. Он пытался перевести свои чувства на единственный язык, который считал универсальным и честным — язык физики.

Запись 24. Координаты: «Зона-Ноль», Земля.

«Алиса, сегодня я думал о природе времени. Нас учат, что оно линейно. Но это лишь удобная человеческая абстракция. Для фотона, летящего со скоростью света, времени не существует вовсе. Начало и конец его пути — одна и та же точка. Моя миссия отправит меня на край системы, в гравитационный колодец такой глубины, что мое время замедлится относительно твоего. Каждая минута моего одиночества будет равна часам твоей жизни.

Возможно, это и есть высшая форма эгоизма. Улетая, я консервирую тебя в своей памяти такой, какая ты есть сейчас: девочкой с серьезными глазами, строящей модели Солнечной системы. Когда я вернусь, если вернусь, ты будешь совсем взрослой. Ты окончишь уже несколько классов, пока я буду просто наблюдать за звездами. Но в моем локальном пузыре пространства-времени, в моем личном «сейчас», ты навсегда останешься моим ребенком. Я не просто убегаю от реальности, Алиса. Я пытаюсь создать ее резервную копию. Сохранить один-единственный байт информации — твой смех — от стирающего воздействия вселенской энтропии. Не знаю, можно ли считать это оправданием. Скорее, это просто констатация физического факта».