Владимир Панфилов – Гносеологические аспекты философских проблем языкознания (страница 9)

Как отмечает П.Н. Федосеев, базис и надстройка, в соотношении которых (как и в развитии общества в целом) базис в конечном счете является определяющим фактором, хотя на него в свою очередь оказывает известное воздействие надстройка, не охватывают всей совокупности общественных явлений. Исторический материализм выдвигает более широкие понятия – понятие материальной культуры и понятие духовной культуры, которые исчерпывают всю сферу общественных явлений[65]. Язык, не будучи надстроечным явлением, представляет собой весьма сложное явление.

«В самом деле, – пишет П.Н. Федосеев, – язык обслуживает не только сферу духовной культуры, он непосредственно связан с производством, обслуживает процессы труда, процессы производства. Далее, он непосредственно связан с социальными отношениями, обслуживает их; он есть орудие общения, орудие борьбы и выступает, следовательно, как составной элемент социальной сферы. К тому же в языке есть идеальная и материальная сторона. Но все-таки следует признать, что язык в основе своей – явление духовной культуры»[66].

Будучи одним из компонентов духовной культуры общества, язык не может оказывать решающего влияния не только на материальную культуру общества, но и на остальные компоненты его духовной культуры. Очевидно, что язык придает некоторые специфические национальные черты непосредственно лишь тем явлениям духовной культуры общества, которые выражаются посредством него. Однако национальная специфика этих компонентов духовной культуры не исчерпывается теми чертами, которые обусловлены языковым способом ее выражения. Известно, например, что произведения художественной литературы сохраняют некоторые специфические национальные особенности и при переводе на другой язык.

Как компонент духовной культуры язык занимает в ней особое место. Материальная и духовная культура общества есть продукт деятельности человека как существа социального и разумного, обладающего специфическим способом познания окружающей его действительности в виде абстрактного, обобщенного мышления. В этом смысле духовная и материальная культура опосредованы человеческим мышлением. Но язык выступает как необходимое средство осуществления специфически человеческого мышления, без которого оно не могло бы возникнуть, хотя бы уже потому, что не могло появиться в результате простого биологического развития предков человека, а есть продукт их социального развития, условием которого является постоянное общение членов человеческого общества, а оно осуществлялось прежде всего посредством языка. В этой связи язык выступает как необходимое условие становления, развития и функционирования других компонентов культуры, как необходимое средство ее сохранения и передачи от поколения к поколению и, следовательно, в известном смысле может рассматриваться как условие возникновения и существования человеческой цивилизации в целом.

Однако, подобно тому как географическая среда, будучи необходимым условием существования человеческого общества, тем не менее, не есть определяющий фактор его развития, а таковым является материальное производство, подобно этому и язык не может рассматриваться в качестве фактора, определяющего характер и развитие человеческого мышления и познания, а также культуры человеческого общества, хотя он и оказывает на них известное воздействие.

Глава вторая.

РОЛЬ ЕСТЕСТВЕННЫХ ЯЗЫКОВ В ОТРАЖЕНИИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ И ПРОБЛЕМА ЯЗЫКОВОГО ЗНАКА

[67]

§ 1. К проблеме языкового знака

Возможность абстрактного, обобщенного мышления и познания обеспечивается наличием материальной стороны языковых единиц, которые выступают своего рода посредниками между познающим субъектом и познаваемыми объектами, благодаря чему процесс абстрактного, обобщенного мышления приобретает в известной мере самостоятельный характер по отношению к непосредственным воздействиям внешней действительности.

Знаковый характер материальной стороны языковых единиц, т.е. отсутствие подобия между материальной стороной языковой единицы и ее идеальной стороной (десигнатом), а следовательно, и теми явлениями объективной действительности (денотатом), с которыми она соотносится, является необходимым условием осуществления процессов абстракции и обобщения, образования обобщенного по своему характеру десигната.

Если бы материальная сторона языковых единиц не обладала знаковой природой, то не существовало бы принципиального различия между характером отражения действительности в процессе чувственного познания и того способа отражения, необходимым средством осуществления которого является язык.

В определение знака обычно включается[68] два признака:

1) знаком является материальный чувственно воспринимаемый предмет;

2) этот предмет указывает, отсылает к другому предмету, выступая в качестве его представителя, т.е. обозначает другой предмет.

По определению Гегеля,

«знак есть непосредственное созерцание, представляющее совершенно другое содержание, чем то, которое оно имеет само по себе»[69].

Собственные свойства знака как материального чувственно воспринимаемого предмета нерелевантны по отношению к тому предмету, который он представляет, но они необходимы для того, чтобы тот или иной знак мог функционировать как отличный от других знаков. В этой связи Гегель разграничивает знак от символа.

«Знак, – писал он, – отличен от символа, последний есть некоторое созерцание, собственная определенность которого по своей сущности и понятию является более или менее тем самым содержанием, которое оно как символ выражает; напротив, когда речь идет о знаке как таковом, то собственное содержание созерцания и то, коего оно является знаком, не имеют между собой ничего общего»[70].

В рамках гносеологической постановки вопроса знак (знаковость) противопоставляется образу, который в отличие от знака сходен с тем, что он отражает, подобен ему.

Материальная сторона билатеральных языковых единиц характеризуется всеми указанными выше признаками знака; она, являясь материальным чувственно воспринимаемым предметом, указывает, отсылает к другому предмету, не обладая каким-либо сходством с этим предметом. Говоря о знаковой функции материальной стороны языковых единиц, обычно указывают на то, что оно репрезентирует предмет в процессе коммуникации, т.е. что она указывает, обозначает этот предмет для участников акта коммуникации, т.е. для говорящего и слушающего. Следует, однако, подчеркнуть, что знаковая функция материальной стороны языковых единиц естественных языков (или элементов других знаковых систем) является необходимым компонентом и условием также и процессов абстрактного, обобщенного мышления и познания. Возможность абстрагирования и обобщения создается только благодаря тому, что материальная сторона языковых единиц (или элементов других знаковых систем) репрезентирует предметы того или иного рода, с которыми она не имеет какого-либо существенного подобия или сходства. Только в силу отсутствия этого сходства материальная сторона той или иной языковой единицы может репрезентировать предметы, хотя и обладающие общими для всех них признаками, но вместе с тем отличающиеся друг от друга по каким-либо иным признакам, репрезентировать их как один предмет в виде образа[71]. Материальный характер одной из сторон языковых единиц есть условие осуществления и существования этого идеального образа как продукта той формы высокоорганизованной материи, каковой является человеческий мозг. Здесь также находит свое проявление вторичность идеального и первичность материального[72].

По этому вопросу существует и в последнее время получает распространение противоположная точка зрения, согласно которой язык возникает лишь как средство общения и он якобы является необходимым средством осуществления мышления лишь в актах внешне выраженной речи[73]. Что же касается мышления «про себя», иначе говоря, мышления в процессе внутренней речи, то оно, по мнению сторонников этой точки зрения, в принципе может осуществляться и нередко осуществляется без использования языка, т.е. по существу без какой-либо внутренней речи[74]. Из этого следует, что язык не является необходимым средством осуществления процессов человеческого мышления.

Таким образом, в соответствии с этой точкой зрения:

1) материальная, знаковая сторона языковых единиц не является обязательным, органическим компонентом человеческого мышления;

2) это последнее может осуществляться в чисто понятийной форме без использования идеальной стороны языковых единиц и, в частности, значений слов, не совпадающих с соответствующими понятиями;

3) связь языковых единиц с соответствующими единицами мышления имеет чисто внешний, ассоциативный характер.

Из этих положений следует также, что если язык и играет какую-то роль в возникновении и развитии человеческого мышления, то лишь в той мере, в какой он обеспечивает обмен информацией между его носителями. Очевидно, что при подобной постановке вопроса не может быть и речи о том, что язык оказывает какое-либо обратное влияние на мышление и, следовательно, взаимодействие между мышлением и языком должно рассматриваться как однонаправленное – лишь мышление воздействует на язык, но обратное не имеет места. С этих позиций нельзя объяснить, почему при общности понятийного мышления всех современных народов, достигших приблизительно одного и того же уровня социального и духовного развития, их языки нередко в той или иной степени отличаются друг от друга по своей семантике, по характеру зафиксированного в ней «членения действительности». Самое существенное, однако, заключается в том, что это положение о возможности чисто понятийного мышления вне актов коммуникации, т.е. мышления, в процессе которого значения языковых единиц естественных языков (или единиц каких-либо других знаковых систем) не выступали бы как его органические компоненты, не опирается на какие-либо фактические данные, полученные в результате самонаблюдения или экспериментов.